Слова были гладкие, но ее губы в первую долю секунды двигались иначе. Не “тогда”. Другое слово. Возможно, “нет” или “стой”.

Запись снова дошла до пера и погасла.

— Еще раз, — сказала я.

Кленецкий посмотрел на княгиню.

— Суд уже видел достаточно.

— Я не видела достаточно, — ответила Ольшанская. — Повторить.

На третьем повторе я смотрела на запястье прежней Дарины.

Печать вспыхнула, когда она подняла руку. Но рядом с ней не было серой полосы. Той самой, которая появилась после канцелярского вмешательства. Если встреча была за день до маяка, а удержание печати началось раньше или в те же дни, след должен был быть. Но, возможно, это ничего не доказывало. Видения прошлого могли быть старше. Запись могла быть с другого дня.

Значит, нужно было не предполагать, а связать.

Я подняла руку.

— В протокол: запись обрывается до момента подписи. Она не показывает, что Дарина ставит печать на приказ.

Кленецкий ответил спокойно:

— Она показывает намерение.

— Она показывает кусок разговора, вырванный из последовательности.

— Это ваше толкование.

— Нет. Это наблюдение.

Я встала.

Аскольд чуть повернулся ко мне, но не остановил.

— Прошу суд обратить внимание на три вещи. Первая: запись начинается с фразы Жарина без начала сцены. Мы не слышим, о чем говорили до нее. Вторая: в момент слов “тогда подпись нужна сегодня” движение губ Дарины не совпадает с первым звуком. Третья: пламя свечи у родовой доски исчезает на долю мгновения и появляется снова без изменения положения людей. Это не естественный сбой света. Это шов.

Белозар побледнел.

Кленецкий не изменился.

— Госпожа Воронец, вы теперь разбираетесь и в кристаллах памяти?

— Я разбираюсь в подделках. Они меняют материалы, но не привычки. Тот, кто режет запись, заботится о главной фразе и забывает о мелочах по краям.

— Вы строите защиту на свечах?

— Я строю вопрос на несоответствиях. Ответ должен дать хранитель кристаллов, а не вы.

Княгиня Ольшанская повернулась к канцелярскому писарю.

— Есть технический хранитель при записи?

Писарь замялся.

Кленецкий ответил вместо него:

— Кристалл заверен Высокой канцелярией.

— Я спросила не о печати, а о человеке, который может подтвердить целостность записи, — сказала княгиня.

Впервые я увидела, как Кленецкийу пришлось сделать паузу.

Короткую.

Но настоящую.

— Хранитель находится в центральном архиве. Его можно вызвать.

— Когда?

— В течение двух дней.

— А разводный суд вы созвали на рассвете, — сказал Милорад. — С доказательством, целостность которого прямо сейчас подтвердить некому.

Ладислава вмешалась мягко:

— Даже если запись неполна, ее смысл достаточно ясен. Госпожа Воронец была в комнате с Жариным и Светозаром. Речь шла о синих ящиках, подписи и допуске. Разве это не подтверждает, что она как минимум скрывала важные обстоятельства?

Я повернулась к ней.

— Подтверждает, что она пыталась остановить или понять то, что уже происходило.

— В записи она говорит о подписи.

— В записи она говорит фразу, начало которой обрезано. Вы слышали только то, что вам дали услышать.

— Очень удобно считать все против вас обрезанным.

— Еще удобнее показывать кусок и называть его целым.

Светозар вдруг дернулся на носилках.

Радана удержала его, но он уже пытался что-то сказать. Из горла вырвался хрип, и по губам пошла кровь.

— Не смейте, — резко сказала Радана. — Пишите.

Никита подал доску. Светозар с трудом поднял руку. Мел скользил по поверхности, ломался, но он все-таки вывел:

ДАРА СКАЗАЛА: НЕ ПОДПИСЫВАЙ.

Зал замер.

Светозар стер край ладонью и продолжил, буквы пошли ниже, криво:

ЖАРИН СКАЗАЛ СИНИЕ УЙДУТ. ДАРА: ВЕРНИ КРАСНЫЕ. КРИСТАЛЛ ОБРЕЗАН.

Кленецкий поднялся.

— Свидетель находится под влиянием семьи и тяжелой печати. Его записи не могут быть приняты без независимого дознания.

Буревой ударил ладонью по столу.

— А ваш кристалл, значит, может быть принят без хранителя? Очень изящно. Живой человек вам не годится, зато обрезанная картинка годится.

Княгиня Ольшанская посмотрела на Светозара.

— Светозар Ладожский, вы способны подтвердить, что запись не полная?

Светозар кивнул.

— Вы видели момент, который не вошел в запись?

Он снова кивнул.

— Можете написать, кто обрезал кристалл?

Светозар застыл.

Страх на его лице был таким резким, что даже те, кто хотел считать его удобным свидетелем, увидели: он не просто не помнит. Он боится того, что вшито в молчание.

Радана тихо сказала:

— На него наложена не только немота. Есть слой, который режет память при попытке назвать имя. Я не сниму его в зале.

— Но он может указать на причастность? — спросила княгиня.

— Да. Если вопрос не требует имени.

Кленецкий сложил руки.