— Я отвечаю, — сказал он. — И хочу, чтобы потом никто не сказал, будто городовой дозор отдал бумагу без положенной записи. Правник прав: если печать госпожи, пусть смотрит. Руками не трогать.

Глебов сжал губы.

— Хорошо. Но все найденное после нашего прибытия подлежит внесению в канцелярский протокол.

— И в городской, — сказал Силан.

— И в протокол дома Воронцов, если касается подлога печати, — добавил Милорад.

Глебов посмотрел на него.

— Вы слишком широко толкуете право.

— Я старый человек. Мне тесные толкования вредны для дыхания.

Аскольд молчал. Он стоял у двери склада, не вмешиваясь там, где правник и городовой могли удержать закон без его голоса. Но люди все равно помнили, что он здесь. Даже без знака командования.

Внутри склада было холодно и темно.

Соль лежала в больших мешках вдоль стен. Воздух был сухим, едким, от него сразу защипало губы. В глубине, у конторского стола, стояли две лампы. На полу рядом с опрокинутым стулом лежал Савелий Жарин.

Смерть плохо сочеталась с его прежним образом.

В архивных записях, в словах Аскольда, в поставочных книгах Жарин был аккуратным интендантом, человеком складов, цифр и печатей. Здесь он лежал на боку, в дорожном кафтане, с застывшей рукой у груди. Лицо серое, губы потемневшие. У левого ребра на ткани было маленькое темное пятно.

Не широкая рана. Точка.

Городовой лекарь, пожилой человек с красным носом и мешком у ног, сказал:

— Узкий клинок. Возможно, яд. Сердце остановилось быстро.

— Когда? — спросил Аскольд.

Лекарь посмотрел на Глебова, потом на Силана Зорича.

— По телу точно не скажу. Ночь. Не меньше шести часов назад.

— До третьего ночного звона? — спросила я.

Лекарь нахмурился.

— Скорее да. Почему?

Милорад быстро сделал запись.

Глебов вмешался:

— Время смерти уточнит канцелярский лекарь.

— Пусть уточняет, — сказал Силан. — Пока я слышал городового.

Я подошла к столу, остановившись на расстоянии, которое указал дозорный. На столе лежала записка. Рядом — пустой стакан, короткая свеча в железном подсвечнике, складская книга и маленький нож для вскрытия мешков.

Записку мне не дали в руки. Силан подвинул лампу, чтобы я могла прочитать.

“Савелий Артемьевич. У меня доказательство синей партии. Если хотите жить, приходите к Старым соляным складам до третьего ночного звона. Д. Ладожская-Воронец.”

Внизу стояла алая печать Ладожских.

Красивая.

Ровная.

Мертвая.

— Слишком чистая, — сказала я.

Глебов чуть склонил голову.

— Вы еще не осмотрели ее.

— Я смотрю.

— На расстоянии?

— Некоторые ошибки видны даже издалека.

Милорад протянул мне линзу. Я наклонилась ближе, не касаясь бумаги. Печать повторяла тот же дефект, который я уже видела на старых оттисках. Срыв верхней дуги, крошечное пятно закрепителя, расхождение у края крыла. Подделыватель снова использовал старый живой образ, не понимая, что идеальное совпадение делает его работу не убедительной, а уязвимой.

— Оттиск перенесен, — сказала я. — Он повторяет старый дефект Ладожской печати один к одному. Живая печать так не ставится.

— Это уже звучало в суде, — сказал Глебов.

— И, видимо, кого-то недостаточно напугало.

Я взяла чистую бумагу и угольный карандаш, зарисовала край печати, дефект, пятно, линию крыла. Потом попросила Силана повернуть записку к лампе.

— Не трогать, — сказал Глебов резко.

Силан посмотрел на него.

— Я трогаю. Бумага у городового дозора до передачи.

Он осторожно приподнял лист щипцами. На обороте не было того глубокого серебряного следа, который оставляла живая печать. Зато на сгибе я увидела белые крупинки.

— Соль, — сказала я.

— Мы на соляном складе, госпожа, — сухо заметил Глебов.

— Она внутри сгиба. Бумагу сложили уже здесь или в месте, где была соль, до того как поставили печать. Если бы я отправила записку из крепости или Ладожского дома, соль оказалась бы снаружи, после доставки. Здесь она под сгибом и частично под закрепляющим слоем печати.

Силан наклонился ближе.

— И правда. Белая дорожка у сгиба.

Милорад диктовал своему писцу:

— Соль внутри первого сгиба, частично под печатным слоем. Отметить.

Глебов замолчал.

Я перевела взгляд на тело Жарина.

— Он пришел сам?

Лекарь пожал плечами.

— По телу не скажу.

— По сапогам можно.

Все посмотрели на меня.

Я не стала подходить ближе. Указала на подошвы.

— Снаружи метет снег. Дорога к складам грязная, у ворот каша из соли и воды. У него чистые внутренние края сапог. Если человек шел сюда сам ночью, снег и грязь попали бы выше щиколотки. А у него мокро только снизу. Его либо привезли, либо довели по сухому проходу.

Силан подошел к телу, присел.

— Следы веревки на рукаве, — сказал он уже сам. — Тонкие. Не заметил раньше.

Глебов резко выдохнул.