— Сегодня много кому было не положено говорить. Однако некоторые документы уже почернели, а некоторые люди остались под охраной. Поэтому давай попробуем по-другому. Мне нужно знать, что происходило со мной в этом доме. Не слухи для коридора, а то, что видела ты.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы правда не помните?

Вопрос был опасным. И очень человеческим.

Я могла приказать. Могла изобразить прежнюю госпожу, какую бы роль она здесь ни играла. Но эта девушка не была врагом. Пока. И страх в ее глазах был не перед тем, что я узнаю, а перед тем, что я уже не та.

— Я помню обрывками, — сказала я. — Этого мало, чтобы выжить.

Борислава сжала пальцы.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что в этом доме слова иногда сбываются.

Я посмотрела на нее внимательнее.

В таких фразах редко пряталась поэзия. Чаще опыт.

— Тогда будем говорить точнее. Я хочу жить. Для этого мне нужна правда. Ты поможешь?

Борислава опустила глаза.

— Если смогу.

— Начни с канцелярии.

Она подошла к камину, поправила щипцами полено, хотя оно не нуждалось в помощи. Ей нужно было занять руки, чтобы решиться.

— Господин Кленецкий приезжал три раза после Северного маяка. Сначала с дознавателями. Потом один. Потом с лекарем канцелярии. После второго раза вы два дня никого не пускали. После третьего... заболели.

Остромир Кленецкий.

Имя из паспорта этого мира, который я еще не прочитала, но уже начала составлять в голове.

— А Аскольд? — спросила я.

Борислава вздрогнула от того, что я назвала генерала по имени.

— Генерал был на границе. Вернулся через день после лекаря.

— И что сделал?

— Приказал вызвать нашу целительницу. Госпожа Радана спорила с канцелярским лекарем прямо в коридоре. Я слышала только немного. Она сказала, что вас лечили не от того.

Серая полоска на запястье словно стала холоднее.

— От чего меня лечили?

— Не знаю, госпожа. Мне не сказали.

— А от чего надо было?

— Госпожа Радана сказала: “Не трогайте печать, если не понимаете, чем ее зажали”. Потом генерал приказал всем выйти.

Это было уже не просто интересно.

Печать ограничили. След появился после канцелярского лекаря. Родовой отклик не должен был сработать. Разводная грамота лишала меня защиты до суда.

Слишком много совпадений для одного вечера.

Я прошла к столу и села. В голове снова стало яснее. Когда мир разваливался, меня спасал порядок.

— Что говорят слуги? — спросила я.

Борислава покачала головой.

— Вам не нужно это слышать.

— Нужно.

— Говорят, что вы передали приказ на смену кристаллов у маяка. Что из-за этого погас огонь. Что люди вышли на лед и не вернулись. Говорят, что ваш брат Светозар сбежал, потому что знал о вашей вине. Говорят, что род Ладожских давно хотел вернуть себе старые ключи и потому предал Северное крыло.

Она говорила все тише, будто каждое слово могло ударить.

Я слушала и старалась не принимать чужую вину сразу в кровь. Слухи были не фактами. Но слухи показывали, какую версию кому-то удалось протолкнуть в дом.

— А ты во что веришь?

Борислава подняла на меня глаза.

— Я верю, что вы боялись.

— Меня?

— Всех.

Ответ был честным и потому неприятным.

— Генерала тоже?

Она замялась.

— Вы боялись говорить с ним. Но это не то же самое.

— Объясни.

— Когда приезжали люди из канцелярии, вы становились другой. Тихой. Как будто вас внутри закрывали на замок. А когда генерал возвращался... вы злились. Плакали иногда. Но дышали.

Я отвернулась к огню, чтобы она не увидела, как сильно эти слова задели.

Прежняя Дарина боялась мужа, потому что не верила, что он услышит. Но рядом с ним все равно могла дышать.

Сложная, неудобная правда.

И куда полезнее простой ненависти.

— Ты сказала, мой брат сбежал, — напомнила я. — Это официальная версия?

— Да, госпожа.

— А я в нее верила?

Борислава молчала слишком долго.

— Нет, — сказала она наконец. — Вы говорили, что Светозар не предатель.

— Почему?

— Не знаю. Вы почти ничего не объясняли. Только однажды попросили меня, если с вами что-то случится, не отдавать никому синюю шаль.

Я обернулась.

— Где она?

Борислава побледнела еще сильнее.

— Госпожа...

— Где?

— В шкафу. Я не отдала. Канцелярские люди искали бумаги, письма, украшения с печатями, но шаль не взяли. Я сказала, что она испорчена молью.

В ее голосе впервые прозвучало не только послушание, но и гордость.

— Молодец, — сказала я.

Она растерялась, будто не привыкла к похвале.