— Нет? Здесь написано: “Сторона Дарина Ладожская, понимая тяжесть совершенных действий и не желая бросать тень на дом Воронцов, добровольно выходит из брачного союза до завершения разбирательства”. Это признание в другой одежде. Очень приличной. Очень удобной. Но смысл тот же.

Впервые за все время он не ответил сразу.

Я почувствовала, как изменился воздух в комнате. Не магически, не красиво. Практически. Люди перестали ждать моей подписи и начали слушать.

Аскольд тоже это понял.

— Вы хотите судиться? — спросил он.

— Я хочу видеть документы.

— Вы понимаете, что суд не станет мягче только потому, что вы внезапно научились произносить правильные слова?

— Суд вообще редко становится мягче. Поэтому я и не подписываю то, что ухудшает мое положение.

Канцелярист все-таки решился вмешаться:

— Госпожа Воронец, разводная грамота составлена в ваших интересах. Она позволит избежать публичного унижения и сохранить часть личных вещей до вынесения решения.

Я посмотрела на него.

— Личных вещей?

Он замялся.

— Украшения, одежда, книги, дозволенные к вывозу...

— Очень щедро.

Белозар покраснел.

Аскольд произнес:

— Достаточно.

Одного слова хватило, чтобы канцелярист замолчал.

Вот это мне не понравилось больше всего.

Не сила. Не мундир. Не холодный взгляд. А привычка мира закрывать рот по одному чужому слову.

Я медленно положила бумаги на стол и впервые посмотрела на генерала не как на опасного мужчину, а как на обстоятельство, которое придется разобрать по частям.

— Вы уверены, что я виновна?

— Против вас есть печать, свидетельские показания и запись кристалла памяти.

Кристалл памяти. Интересно. Запись, значит. Местный аналог видео? Или магический протокол?

— И поэтому вы торопитесь с разводом?

— Я тороплюсь защитить Северное крыло.

— От меня?

— От последствий ваших действий.

Чужое тело болезненно сжалось на этих словах. В груди стало тесно, будто прежняя хозяйка помнила этот тон слишком хорошо. Я не дала этой боли взять верх.

— Тогда вам особенно должно быть интересно, если документы поддельные.

Он чуть наклонил голову.

— Поддельные?

— Да.

Белозар возмущенно выдохнул:

— Госпожа, вы обвиняете Высокую канцелярию в подлоге?

— Пока я говорю, что печать на разводной грамоте и печать в выдержке из обвинительного свода ведут себя по-разному.

— Ведут себя? — переспросил Аскольд.

— Чернила не так легли на волокна. Здесь печать ставили прямо. Там, — я коснулась второго листа, не задевая алый круг пальцем, — изображение перенесено или закреплено после текста. Край знака слишком чистый, а бумага под ним не продавлена.

Белозар открыл рот, потом закрыл.

Аскольд не шелохнулся.

— Вы разбираетесь в печатях?

Плохой вопрос. Снова плохой.

Я не знала, разбиралась ли прежняя Дарина. Судя по реакции комнаты — нет.

Но отступать было поздно.

— Теперь да.

— Теперь?

— После того как меня попросили подписать развод на основании печати, которую я не помню.

Он резко вскинул взгляд.

Слишком резко для человека, который привык держать себя.

— Вы не помните?

Я поняла, что сказала лишнее.

Но ложь в такой момент была опаснее. Я не знала ни прошлого этой женщины, ни деталей обвинения, ни того, какие мои слова проверят через минуту. Значит, надо было держаться на узкой полосе между правдой и недосказанностью.

— Последние часы помню плохо, — сказала я. — Этого достаточно, чтобы не подписывать бумаги без проверки.

— Последние часы, — повторил он.

Белозар начал суетливо перекладывать листы.

— Генерал, возможно, стоит вызвать целителя. Подобное состояние может быть связано с нервным потрясением...

— Нервное потрясение не меняет структуру печати, — сказала я.

Аскольд посмотрел на канцеляриста.

— Молчите, Белозар.

Тот сразу умолк.

Я не удержалась.

— Удобная привычка.

Генерал снова перевел взгляд на меня.

— Какая?

— Все молчат, когда вы приказываете.

— Я отвечаю за порядок.

— Порядок не равен правде.

Слова повисли между нами. Простые, может быть, слишком прямые. Но я сказала их и сама поняла, почему так крепко держусь за этот стол, за эти бумаги, за любую мелочь, которую можно проверить.

Потому что без правды я была никем.

Женщиной в чужом теле. В чужом доме. С чужим мужем, чужой виной и чужой печатью на руке.

Аскольд медленно выпрямился.

— Вы действительно хотите открыть дело?

— Да.

— Полностью?

— Насколько это касается меня.

— Вы понимаете, что там не будет приятных ответов?

— Я не ищу приятные.

— И если ответы подтвердят вашу вину?