Я могла бы соврать, но в коридоре было слишком много глаз. Две служанки с подносом застыли у стены. Молодой стражник у дальней арки сделал вид, что смотрит в окно. Даже дом, казалось, слушал.

— На женщину, которой мне теперь придется быть, — сказала я.

Аскольд не ответил сразу.

— Странная фраза.

— День выдался странный.

— Вы узнаете ее?

Я повернула к нему голову.

— Должна?

Он изучал меня так внимательно, что хотелось отступить. Но отступать было некуда.

— Раньше вы не смотрели на этот портрет, — сказал он. — Просили убрать, потом передумали. Сказали, пусть висит. Так будет честнее.

От этой подробности стало неожиданно больно.

Не мне.

Ей.

Прежняя Дарина жила в этих коридорах, боялась, молчала, оставляла портрет на стене как наказание или напоминание. И теперь я стояла перед ее изображением, в ее теле, с ее именем, не зная, была она преступницей, жертвой или и тем и другим сразу.

— Честность бывает разной, — сказала я.

— Вы сегодня слишком часто говорите о вещах, которые раньше обходили.

— Возможно, раньше меня плохо спрашивали.

Он чуть склонил голову.

— Или я плохо слушал?

Вопрос был неожиданным.

Не мягким. Не извинением. Но в нем была трещина в прежней уверенности.

Я не дала себе на нее отреагировать.

— Это вам виднее, генерал.

Мы пошли дальше.

У дверей моих покоев стояла девушка в темно-зеленом платье. Невысокая, с густой русой косой, туго уложенной вокруг головы. Лицо у нее было открытое, но сейчас напуганное. Увидев меня, она сделала шаг вперед и тут же остановилась, заметив Аскольда.

— Госпожа, — сказала она тихо.

В голосе было столько облегчения, что я запомнила это сразу.

Не все в доме желали мне смерти. Или по крайней мере не все были рады моей слабости.

— Борислава, — произнес Аскольд. — Горячую воду, еду, чистое платье. За дверью будет стоять стража. Госпожу не тревожить без моего разрешения.

Я повернулась к нему.

— Без моего разрешения.

Он встретил мой взгляд.

— Стража нужна, чтобы никто не вошел.

— Не чтобы я не вышла?

— Сейчас — нет.

— А потом?

— Потом будет зависеть от того, насколько вы решите спорить с опасностью, а не со мной.

— Обычно одно прячется за другим.

— Не всегда.

Это было сказано слишком тихо для стражников и служанки, но я услышала.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В его глазах по-прежнему не было доверия. В моих, скорее всего, тоже. Но между нами уже лежала не только разводная грамота. Между нами лежал документ с почерневшей печатью, и он мешал ему смотреть на меня как на решенную проблему.

— До утра, Дарина, — сказал Аскольд.

— До документов, генерал.

Он ничего не ответил. Просто развернулся и ушел по коридору, а я заметила, как быстро люди у стен опустили глаза.

Когда дверь моих покоев закрылась, я наконец позволила себе выдохнуть.

Не надолго.

Комната была слишком чужой, чтобы расслабиться.

Просторная, теплая от камина, с высоким потолком и тяжелыми шторами цвета старого вина. У окна стоял письменный стол. У стены — резной шкаф, ширма, низкий диван, несколько сундуков. На туалетном столике — серебряная щетка, флаконы, шкатулка с украшениями. Все дорогое, аккуратное, холодное.

Не комната живой женщины.

Скорее место, где женщину содержали в порядке.

Я подошла к зеркалу.

И впервые увидела себя по-настоящему.

На меня смотрела Дарина Ладожская. Лицо тонкое, бледное, с темными бровями и серо-зелеными глазами. Волосы почти черные, густые, ниже плеч, сейчас сбившиеся из прически после зала и моего слишком долгого вечера между мирами. Красивое лицо. Даже очень. Но красота была измученной: впалые щеки, синеватые тени под глазами, губы слишком светлые.

Я подняла руку и отодвинула рукав.

Серебряный знак на запястье выглядел как тонкая вязь под кожей. Круг, крыло, разрез. Не татуировка, не шрам, не украшение. Он был частью тела.

Рядом с ним тянулась серая полоска, почти незаметная.

След.

Я наклонилась ближе к зеркалу. Полоска начиналась у внутренней стороны запястья и уходила под кожу, как если бы туда ввели что-то холодное и чужое. В моем мире я видела следы уколов, ожогов, химических повреждений. Это было не совсем то, но смысл мне не понравился.

— Борислава, — сказала я, не отрывая взгляда от запястья.

Девушка, которая все это время стояла у двери и не знала, куда деть руки, вздрогнула.

— Да, госпожа?

— На моей руке давно этот след?

Она подошла не сразу. Сначала посмотрела на дверь, будто боялась, что нас услышат. Потом все-таки приблизилась и побледнела, увидев серую линию.

— После болезни, госпожа.

— Какой болезни?

— Той, что была после людей из канцелярии.

Я медленно опустила рукав.

— Расскажи.

Борислава замялась.

— Мне не положено.