В комнате было тепло. На столе стоял поднос: хлеб, тушеные коренья, темное мясо, кувшин с водой и маленький флакон с зеленоватым настоем. Горлышко флакона было залито воском. На воске — знак Раданы: лист с разрезанной жилкой.

Борислава стояла рядом, бледная и виноватая, хотя вины ее я пока не видела.

— Ты открывала флакон? — спросила я.

— Нет, госпожа.

— Поднос оставляла без присмотра?

— Нет. Я принесла его от двери сама.

— Кто был у двери?

— Караульный Степан. И кухонный мальчик.

Степан. Один из ночной смены.

Я запомнила.

Аскольд тоже, судя по тому, как потемнел его взгляд.

Я подошла к столу. Флакон выглядел безупречно. Даже слишком. Воск гладкий, знак четкий, без трещин. После сегодняшнего дня это перестало внушать доверие.

— Не трогайте, — сказал Аскольд.

— Я не собираюсь пить.

Я наклонилась ближе и понюхала. Травы, горечь, слабая медовая сладость. Вроде бы обычный укрепляющий настой. На краю стекла, возле воска, блеснула едва заметная серебристая пыль.

Такая же, как на закрепляющих слоях документов.

— Странно, — сказала я.

— Что?

— Лекарство пахнет как документ.

Аскольд вошел в комнату.

В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги. Радана появилась у двери без обычного спокойствия. За ней шел Тихон с таким лицом, будто он уже понял, что опоздал.

— Не пейте! — резко сказала целительница.

Слишком поздно для моего спокойствия, но не для жизни: я еще не коснулась флакона губами.

Борислава тихо вскрикнула.

— Это не мое, — сказала Радана, глядя на флакон. — Я не отправляла вам вечерний настой. Мой футляр с печатями вскрыт.

Комната стала очень тихой.

Аскольд подошел к столу, но флакон не взял.

— Все назад.

Борислава отступила к стене. Я тоже сделала шаг назад, но в этот момент поняла, что ошиблась в одном.

Я не пила настой.

Но когда наклонялась, чтобы понюхать, коснулась воска пальцами в перчатке. А до этого устало потерла запястье, где ткань рукава немного сдвинулась.

Кожа под серебряным знаком вдруг стала ледяной.

Не холодной. Именно ледяной, будто в вену пустили тонкую нить мороза.

Я посмотрела на свою руку.

Серая полоска рядом с печатью потемнела.

— Радана, — сказала я.

Голос вышел спокойнее, чем я чувствовала.

Целительница обернулась ко мне и сразу все поняла.

— Вы касались?

— Воска.

Она оказалась рядом через секунду. Схватила мою руку, но тут же ослабила пальцы, словно боялась сделать хуже. Серебряный знак под кожей вспыхнул и погас, не набрав силы.

— Сколько?

— Не знаю. Пальцами. Через перчатку.

— Перчатку снять.

Аскольд уже достал нож. Не большой, не боевой, а узкий, походный. Он не дернул мою руку к себе. Только посмотрел мне в глаза.

— Можно?

Вопрос прозвучал коротко, но в нем было все: рукав, перчатка, кожа, чужая близость и то, что мое тело все еще мое, даже если вокруг рушится безопасность.

— Да.

Он разрезал перчатку по шву так аккуратно, будто работал не с тканью, а с живым нервом. Радана сорвала остатки кожи с моей ладони и тихо выругалась.

На пальцах у меня был серый налет.

Почти невидимый. Как пыль.

Радана поднесла к нему стеклянную пластинку. Та сразу покрылась белым налетом изнутри.

— Ледяная сонь с печатным пеплом, — сказала она. — Не для еды. Для кожи. Через живой знак идет быстрее.

— Смертельно? — спросил Аскольд.

— Если много — да. Здесь меньше. Но ей хотели не только отравить.

Я уже понимала.

Печать на запястье становилась тяжелой, как чужая рука. Мысль двигалась медленнее. Звуки в комнате отдалялись, словно кто-то закрывал двери одну за другой.

— Они хотели снова ее удержать, — сказала я.

— Не говорите, — приказала Радана. — Дышите ровно.

Аскольд оказался передо мной. Я не заметила, как он успел подойти. Его лицо было близко, но не нависало. Он встал так, чтобы я видела его, а не расплывающуюся комнату.

— Дарина, смотрите на меня.

— Не люблю... когда приказывают...

— Тогда считайте это просьбой, сказанной очень плохим тоном.

Я бы рассмеялась, если бы не онемел язык.

Радана быстро раскрывала футляр, доставала пузырьки, смешивала что-то в маленькой чашке. Борислава плакала молча у стены. Тихон стоял в дверях и не позволял никому войти.

— Нужно тепло, — сказала Радана. — Живое. Сильное. Иначе пепел уйдет в знак.

Аскольд сразу понял.

— Через мою печать?

— Через вашу кровь и ее знак. Осторожно. Если дадите слишком много огня, будет ожог. Если мало — не вытянем.

Он посмотрел на меня.

— Я должен взять вашу руку.

— Вы уже... спрашивали.

— Спрошу еще раз.

Комната плыла. На краю зрения темнело. Было легче кивнуть, чем говорить, но я все же выдавила:

— Берите.

Он взял мою руку двумя ладонями.