— Мы уже обсуждали, как это выглядит со стороны.

— Сейчас мне меньше всего важна сторона.

— А мне важна моя воля.

— Именно поэтому вы будете рядом, а не заперты в комнате.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, что еще немного — спор сорвется туда, где уже не будет пользы. Я устала. Была отравлена, зла и напугана. Он был виноват, зол и, кажется, впервые не мог опереться на привычный порядок.

Радана встала между нами не телом, а голосом:

— Истинный отклик не дает генералу права на вас.

Я посмотрела на нее.

— Повторите.

— Истинный отклик не дает ему права на ваше тело, решения, подпись, прощение, доверие или любовь. Он не делает развод невозможным. Не отменяет суда. Не доказывает вашу невиновность. Не доказывает его правоту. Это медицинский и магический факт, а не приговор.

Слова легли на воздух медленно, одно за другим.

Вот теперь я смогла вдохнуть.

— А общество так же считает?

Радана усмехнулась без веселья.

— Общество любит брать сложный факт и превращать его в повод давить на женщину.

— Значит, нет.

— Значит, многие попробуют. Особенно те, кому выгодно, чтобы вы перестали спорить.

Я закрыла глаза на секунду.

Истинная связь. В другой книге, в другой жизни, в другом теле это могло быть романтическим поворотом. Здесь это было еще одним юридическим риском. Еще одной причиной, по которой меня могли запереть в чужой судьбе и назвать это предназначением.

Я открыла глаза.

— Я не стану любить по печати.

Аскольд произнес тихо:

— Я не прошу.

— Сейчас нет. А потом?

— И потом не буду.

— Слова.

— Да. Поэтому закреплю делом.

Он подошел к столу, взял чистый лист из стопки и положил перед собой. Милорада в комнате не было, но Аскольд явно не нуждался в правнике, чтобы понимать силу письменного обещания.

— Что вы делаете?

— Пишу распоряжение.

— Какое?

Он взял перо.

— Пока идет расследование по Северному маяку и подлогу родовой печати, Дарина Яровна Воронец сохраняет защиту дома Воронцов без обязанности супружеского исполнения, совместных покоев, брачной близости и публичного подтверждения союза. Любые попытки ссылаться на истинный отклик как на основание для давления, удержания или ограничения ее воли считать нарушением приказа главы дома.

Я смотрела на него и не сразу нашла, что сказать.

Радана тоже молчала.

Перо скользило по бумаге ровно. Почерк у него был жестким, четким, как на актах. Только теперь подпись сильного человека работала не против меня.

И я боялась довериться этому ощущению.

— Вы понимаете, что такой приказ можно прочитать как признание, что вы раньше давили? — спросила я.

— Можно.

— И все равно напишете?

— Уже пишу.

— Почему?

Он не поднял головы.

— Потому что вы правы. Защита без выбора слишком похожа на клетку. И потому что я вчера положил перед вами перо, не зная, была ли ваша воля свободной.

Я села обратно. Не потому, что успокоилась. Ноги снова стали ватными.

— Вы не знали.

— Я должен был узнать до развода.

Это прозвучало просто.

Так просто, что ударило сильнее красивого покаяния.

Радана тихо отодвинула от меня чашку с остатками противоядия.

— Генерал, для такого распоряжения нужен свидетель.

— Позовите Милорада.

— И еще один, не из ваших людей.

Он задумался.

— Белозар?

— Он из канцелярии и сейчас не лучший выбор.

— Тогда вы.

Радана прищурилась.

— Я целительница, не правник.

— Вы лечили госпожу Воронец после попытки удержания печати. Ваше свидетельство важно.

— Согласна. Но я бы добавила Бориславу.

Аскольд посмотрел на меня.

— Решать вам.

Я не ожидала этого. Маленькая пауза получилась слишком заметной.

— Бориславу, — сказала я. — Она слышала достаточно, чтобы понимать цену молчанию.

Аскольд кивнул и отправил стражника за Милорадом и Бориславой.

Пока их ждали, в комнате стало странно тихо. Не пусто, а осторожно. Радана проверяла мои зрачки и пульс, Аскольд стоял у стола с незавершенным распоряжением, а я пыталась привыкнуть к мысли, что мое тело может реагировать на его присутствие не только страхом прежней Дарины.

Запястье теплело, когда он был рядом.

Я ненавидела это.

Не его даже. Сам факт. Мне не хватало опоры в себе, а мир подсовывал опору в мужчине, которому я не могла доверять.

— Это можно убрать? — спросила я у Раданы.

— Что именно?

— Истинный отклик.

Она поняла не сразу, а потом ее лицо стало серьезнее.

— Полностью — нет. Ослабить — можно. Искажать — опасно. Насильно рвать — еще опаснее, особенно после того, что с вами уже делали.

— То есть я должна жить с этим?

— Вы и раньше жили. Просто не знали.

— Замечательное утешение.

— Я не утешаю. Утешения редко лечат.

Аскольд тихо сказал: