— Закрепляли после правки.

— Это невозможно без интенданта и хранителя складского крыла.

— Значит, без них невозможно.

Фадей замолчал.

Аскольд наклонился над книгой.

— Что было раньше?

— Не знаю. Но можно попытаться увидеть.

Я попросила тонкий лист, уголь и промокательную бумагу. Фадей принес все быстро, уже без вопросов. Я положила лист поверх следующей страницы, где мог остаться нажим от прежней записи, и осторожно провела углем. Не сильно. Слишком сильное давление испортило бы след.

Проявились обрывки букв.

Не вся строка. Только несколько частей.

“...ние учеб...”“...С-17...”“...син...”

Борьба с дрожью заняла пару секунд. Я не хотела, чтобы кто-то принял мое волнение за победу. В таких делах радоваться рано опасно: найденный след мог быть старой записью, ошибкой, чужой попыткой увести в сторону.

Но след был.

— Здесь было “синие учебные”, — сказал Милорад.

Фадей закрыл лицо рукой.

Аскольд молчал.

Я посмотрела на него.

— Теперь у нас есть вопрос к Жарину.

— У нас уже несколько вопросов к Жарину.

— И к Кленецкому.

— Кленецкому вопрос задают только с доказательством в руке и охраной за спиной.

— А если доказательства исчезают из архива?

Он медленно выпрямился.

— Тогда их перестают хранить в одном месте.

Это был правильный ответ.

Не красивый. Практический.

— Мне нужна копия этой страницы, — сказала я. — С отметкой, что обнаружен след правки.

— Получите, — ответил Аскольд.

Фадей прошептал:

— Генерал, если книга поставок выйдет из архива...

— Она не выйдет. Милорад сделает заверенную выписку при нас. Радана осмотрит слой закрепления. После этого книгу перенесут в закрытый сейф.

— Но сейфы тоже открываются печатями, — сказала я.

Аскольд повернул ко мне голову.

— Не все.

В его голосе было что-то такое, что я решила не уточнять при Фадее.

Работа заняла несколько часов.

Я почти перестала чувствовать спину. Пальцы устали от перчаток, глаза резало от белого света ламп. Фадей приносил книги, Милорад делал выписки, Аскольд то стоял у стола, то уходил к двери, где ему тихо докладывали стражники.

Жарина в крепости не нашли.

Сначала это прозвучало как обычная задержка: интендант мог быть на складе, у ворот, в нижнем дворе. Потом Тихон вернулся во второй раз, и у него было лицо человека, который несет плохую, но ожидаемую новость.

— Господин Жарин покинул крепость утром, — сказал он. — По пропуску на проверку южных складов.

— Кто подписал? — спросил Аскольд.

— Управляющая выдала хозяйственный пропуск. Основание — распоряжение Высокой канцелярии.

— Распоряжение на руках?

— Копию ищут.

Аскольд на мгновение закрыл глаза.

Не от слабости. От сдержанности.

— Послать людей к южным складам. Дороги перекрыть без шума. Управляющую ко мне после архива.

— Есть.

Тихон ушел.

Я смотрела на страницу с исправленной записью и думала, что преступники в этом мире не отличались от преступников в моем. Они тоже любили бумагу. Она позволяла двигать людей, открывать двери, отменять чужое недоверие. Достаточно правильной печати, и даже побег становится проверкой склада.

— Вы знали, что Жарин может уйти? — спросила я.

Аскольд посмотрел на меня устало.

— Если бы знал, он бы не ушел.

— Я не об этом. Вы ему доверяли?

— Да.

Честно.

Коротко.

Без попытки спасать свое достоинство.

— Почему?

— Потому что семь лет он держал снабжение Северного крыла без провалов. Потому что зимой, когда три заставы отрезало снегом, он нашел способ довезти припасы. Потому что люди, которые каждый день делают полезное, не всегда выглядят как предатели.

Это был ответ не мужа и не дракона. Командира, который понимал цену доверия только тогда, когда оно начинало кровоточить.

— В моем мире, — сказала я и вовремя остановилась.

Аскольд заметил.

— В вашем мире?

Я взяла перо и сделала пометку на листе, чтобы выиграть секунду.

— В моих прежних делах. Я хотела сказать: в делах о подлоге самые опасные люди часто годами работают безупречно. Именно поэтому им верят, когда они делают что-то невозможное.

— Вы снова говорите так, будто занимались этим профессионально.

— Может быть, прежняя Дарина была умнее, чем вам казалось.

Он не отвел взгляда.

— Возможно.

Это слово уже звучало между нами утром. Тогда оно касалось его умения слушать. Сейчас — женщины, которую он считал слабой и виновной. Прежней Дарины. Не меня.

Мне стало не по себе от того, как часто я защищаю человека, чье место заняла, и как мало знаю о ее настоящих поступках.

— Я не утверждаю, что она невиновна, — сказала я. — Пока нет. Но она точно оставила следы для того, кто захочет смотреть.

— И вы хотите?

— Я уже смотрю.