Тихон помедлил.

— Генерал уже велел не отпускать ночную смену до опроса.

Еще одна неудобная деталь в пользу Аскольда.

— Благодарю, десятник.

Мы шли другим коридором, не тем, что вчера. Дом Воронцов оказался больше, чем я поняла ночью. Лестницы, галереи, закрытые двери, окна на внутренний двор, где стражники тренировались прямо под снегом. Короткие удары деревянных мечей доносились глухо, но ритмично. Внизу двигалась крепость: слуги несли корзины, конюхи вели лошадей под навес, у ворот стояли люди в черных плащах.

Это был не просто дом.

Это был маленький военный мир, в котором брак тоже оказался частью обороны.

Меня привели не в тот зал, где вчера лежали разводные бумаги, а в кабинет. Меньше, теплее, строже. Карты на стенах. Длинный стол у окна. Шкафы с книгами и тубусами. На столе уже лежали документы, рядом стояла лампа с ровным белым светом.

Аскольд Воронец стоял у карты северной границы.

Без парадной холодности вчерашнего зала он не стал мягче. Просто опасность в нем сменила форму. Вчера он был приговором. Сегодня — человеком, который не спал и пришел к выводам, которые ему не понравились.

— Дарина, — сказал он.

— Генерал.

Его взгляд скользнул по платью, задержался на синем цвете, потом вернулся к лицу. Он ничего не сказал, но, кажется, понял смысл лучше Бориславы.

За столом сидел Белозар. Он выглядел еще хуже, чем вчера: под глазами темные круги, губы сжаты, пальцы то и дело касаются цепи на груди. Рядом с ним стоял пожилой мужчина в сером кафтане, сухой, с длинным узким лицом и седыми бровями.

— Милорад Сечень, правник дома Воронцов, — представил Аскольд. — Он будет следить за законностью разговора.

— Ваш правник?

— Дома. Не мой личный.

— Это важное различие?

Милорад неожиданно ответил сам:

— В обычный день нет. Сегодня, полагаю, да.

Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой. Он не смотрел на меня как на преступницу. Смотрел как на сложный пункт договора. Это было почти приятно.

Я села напротив документов. Аскольд не предложил мне место; оно уже было приготовлено. Бумага, пустые листы для записей, тонкое перо, песочница для чернил. Рядом лежала плоская линза в серебряной оправе.

— Вы хотели документы, — сказал он. — Начнем с цены развода.

Хорошая формулировка.

Я положила руки на стол так, чтобы он видел: я не дрожу.

— Начнем.

Милорад развернул первый лист.

— Расторжение брачного союза между Аскольдом Ратмировичем Воронцом и Дариной Яровной Ладожской возможно по трем основаниям: взаимное согласие, вина одной из сторон, решение Высокой канцелярии при угрозе военной безопасности. Вчера вам предложили первый путь.

— С формулировками второго и последствиями третьего, — сказала я.

Милорад поднял брови.

— Верно.

Белозар заерзал.

— Грамота составлена по форме.

— Форма не делает смысл честнее, — ответил Милорад. — Продолжайте, госпожа.

Я посмотрела на Аскольда. Он молчал.

Это была не поддержка. Но он не остановил своего правника, и это уже меняло разговор.

Милорад положил передо мной лист с перечнем последствий.

— При подписании вы покидаете дом Воронцов в течение суток. До суда вам дозволено проживание в родовом доме Ладожских либо в месте, назначенном канцелярией. Защита дома Воронцов прекращается, за исключением охранного сопровождения в пути. Право доступа к архивам дома, военным сводам и свидетельским книгам утрачивается.

— То есть я теряю возможность искать доказательства.

— Внутри дома Воронцов — да.

— Дальше.

Милорад перевернул страницу.

— Родовые вещи Ладожских, находящиеся в доме Воронцов, подлежат описи. До завершения дела их хранение переходит к Высокой канцелярии.

— Родовые вещи — это украшения?

— Не только. Печати, ключи, договорные грамоты, наследственные знаки.

Слово “ключи” легло на стол тяжелее остальных.

— Родовой ключ тоже?

Милорад посмотрел на Аскольда.

Генерал ответил сам:

— Да.

Я откинулась на спинку кресла.

Вот она, настоящая цена развода.

Не платье, не спальня, не имя жены. Меня хотели вывести из дома, отрезать от защиты, забрать доступ к архивам и передать родовые вещи канцелярии. Если среди них был ключ Ладожских, о котором говорилось в нашем паспорте мира и намеках прежней Дарины, то развод становился не семейным решением, а юридической операцией.

— Кто настоял на передаче родовых вещей в канцелярию? — спросила я.

Белозар ответил:

— Это обычная мера при обвинениях в подлоге печати.

— Обычная мера должна иметь номер распоряжения.

Милорад едва заметно кивнул и подвинул мне другой лист.

— Распоряжение Остромира Кленецкого. Заверено двумя старшими писарями.

Я взяла линзу.