— Дома Воронцов. У вас должны быть копии приказов, списки курьеров, входящие журналы, отметки о прибытии представителей канцелярии, книги внутренней стражи, записи о моем состоянии после визитов Кленецкого и лекаря. Если меня обвиняют в действиях, связанных с вашим Северным крылом, ваш дом не мог не получать документов.

— Вы говорите так, будто знаете устройство военного архива.

— Я знаю устройство людей, которые прячут подлог. Им всегда кажется, что копия не опасна, если оригинал у них.

Милорад тихо сказал:

— Опасна.

Аскольд посмотрел на него.

— Вы с ней согласны?

— С выводом — да. С манерой пока привыкаю.

В другое время я бы оценила сухой юмор. Сейчас сил хватило только на то, чтобы не усмехнуться.

Аскольд отошел к окну. За стеклом двор уже проснулся полностью. Внизу люди двигались по приказам, которые, вероятно, он отдавал годами. Там все было понятно: кто кому подчиняется, кто за что отвечает, где ошибка и как ее исправить. Здесь, за столом, ошибка сидела в синем платье и требовала доступ к архиву.

— Вы понимаете, что ваши слова можно трактовать как попытку получить военные сведения? — сказал он, не оборачиваясь.

— Можно. Если очень хочется избавиться от неудобного вопроса.

— Вы обвиняемая.

— Да. Именно поэтому мне нужны доказательства.

— Вы можете уничтожить то, что осталось.

— Могу, если виновна. Но тогда я была бы вчера куда послушнее. Подписала бы развод, вышла из дома, лишилась ваших архивов и позволила бы канцелярии забрать родовые вещи. Очень удобный путь для преступницы, правда?

Он медленно повернулся.

— Иногда виновные люди действуют глупо.

— Иногда невиновные люди действуют резко, потому что им не оставляют других способов быть услышанными.

Наши взгляды встретились.

В этом споре не было красивой близости. Не было внезапного тепла. Был стол, документы, чужая вина и два человека, которые пока не доверяли друг другу ни на шаг. Но я почувствовала: он услышал не просьбу и не истерику. Аргумент.

Аскольд вернулся к столу.

— Три дня.

Белозар вскочил.

— Генерал!

— Сядьте.

Канцелярист сел так резко, что кресло скрипнуло.

— Три дня доступа к архивам дома Воронцов, — продолжил Аскольд. — Под охраной. Только в моем присутствии или в присутствии Милорада Сеченя. Без изъятия документов из архивного крыла. Все записи, которые вы сделаете, заверяются ежедневно в двух экземплярах.

— Один мне, один вам? — спросила я.

— Да.

— Нет.

Его лицо стало жестче.

— Дарина.

— Мои личные выводы остаются моими. Вы получите перечень найденных несостыковок, ссылки на документы и копии выписок. Но я не буду сдавать вам каждую мысль, пока не пойму, на чьей стороне вы стоите.

Белозар прошептал:

— Невероятно.

Милорад тихо поправил:

— Редко, но не невероятно.

Аскольд не оценил.

— Вы в моем доме, под моей защитой и под моим подозрением.

— А вы мой муж по документам, человек, который вчера требовал от меня развода, и генерал, чья подпись может открыть или закрыть для меня любую дверь. Видите, сколько у нас причин не притворяться доверчивыми?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго для простого раздражения.

— Вы изменились.

Слова прозвучали без вопроса.

Я не позволила себе отвести взгляд.

— Возможно, меня довели.

— До чего?

— До желания выжить.

Аскольд медленно выдохнул.

— Хорошо. Ваши личные заметки остаются при вас. Но если вы найдете сведения, касающиеся безопасности Северного крыла, вы немедленно сообщаете мне.

— Если я решу, что вы не используете их, чтобы закрыть дело против меня.

— Это не переговоры на рынке.

— Тогда не предлагайте мне товар без цены.

Милорад поднял руку, прежде чем Аскольд ответил.

— Разумный компромисс. Госпожа Воронец передает генералу сведения о непосредственной угрозе людям и крепости без задержки. Остальные выводы предоставляет в конце каждого архивного дня в форме перечня вопросов. Личные записи не изымаются, если не содержат оригиналов документов.

Аскольд посмотрел на него.

— Вы слишком быстро нашли общий язык.

— Я слишком стар, чтобы спорить с логикой, когда она наконец появилась в этой комнате.

Белозар закашлялся.

Я опустила глаза к бумагам, чтобы скрыть улыбку. Не от веселья. От облегчения. В этом доме хотя бы один человек умел называть вещи своими именами и не умирал от этого сразу.

— Согласна, — сказала я.

Аскольд кивнул.

— Архив откроют после полудня.

— Почему не сейчас?

— Потому что до полудня я хочу знать, кто входил в ваши комнаты ночью.

Я замолчала.

Он знал.

Конечно, Тихон уже доложил. Или Аскольд сам приказал проверить.

— И потому что вы должны поесть, — добавил он.

— Я ела.