Неизвестно, как она прошла мимо двора. Возможно, через задний вход, возможно, с теми, кто всё ещё считал её будущей герцогиней и не решался грубо остановить. На её плаще были капли дождя, но лицо оставалось безупречным. Только глаза горели иначе. Без притворной мягкости. Она увидела Каэля, спящего спокойно, увидела Элиану в руках Армана, увидела чёрную метку на её запястье — и улыбнулась.

Не широко.

Почти печально.

— Значит, получилось.

Арман двинулся к ней.

Комната содрогнулась.

Элиана попыталась подняться.

— Нет…

Он остановился.

Не потому, что Селеста испугалась. Она как раз не испугалась. Потому что Элиана сказала. Потому что Каэль спал рядом.

Селеста посмотрела на это с тонким, почти нежным интересом.

— Как трогательно. Теперь вы слушаете её даже тогда, когда она едва держится в сознании.

— Уходи, — сказал Арман.

— А если я знаю, как её спасти?

Эти слова остановили всех.

Даже Терион поднял голову.

Мира, стоявшая у двери, прижала руку к груди.

Элиана почувствовала, как холод в запястье стал глубже. Тень под кожей словно затаилась, прислушиваясь вместе со всеми.

Арман не сделал ни шага.

— Говори.

Селеста мягко перевела взгляд на Каэля.

— Всё очень просто. Верните тень туда, откуда взяли.

Нира тихо вскрикнула.

Терион побелел.

Арман смотрел на Селесту, и серебро в его глазах стало почти белым.

— Повтори.

— Не надо делать вид, что вы не поняли. Мальчик — наследник Вейров. Его кровь выдержит то, что не выдержит её тело. Да, ему станет хуже. Возможно, очень. Но он драконья кровь. А она — чужая женщина, чужая душа, неизвестно откуда пришедшая в тело вашей бывшей жены.

Элиана лежала почти неподвижно, но каждое слово слышала ясно.

Чужая женщина.

Чужая душа.

Вот оно. Селеста знала достаточно. Или догадалась. Или тень сама нашептала ей часть правды.

— Вы ведь уже выбрали его однажды, Арман, — продолжила Селеста. — Вы выбрали род. Наследника. Будущее. Просто сделайте это снова. Отдайте ей то, что она сама взяла на себя, и спасите сына окончательно.

Каэль во сне тихо пошевелился.

Элиана, не думая, попыталась убрать руку с меткой подальше от него. Арман заметил и заслонил ребёнка собой.

— Ты предлагаешь мне вернуть проклятие в моего сына?

— Я предлагаю спасти женщину, за которую вы, кажется, внезапно решили разрушить всё. Разве вы не этого хотите?

Селеста шагнула ближе.

— Посмотрите на неё. Она уже не дышит нормально. Её тело не ваше. Не драконье. Тень разорвёт её изнутри, а вы будете смотреть и понимать, что могли спасти. Нужно только выбрать правильно.

Элиана услышала, как Мира прошептала:

— Чудовище.

Селеста даже не повернулась.

— Нет. Я просто честнее вас. Все здесь думают одно и то же, но боятся сказать: наследник важнее бывшей жены. Важнее пришлой души. Важнее женщины, которую род уже отверг.

Арман стоял неподвижно.

И именно его неподвижность испугала Элиану сильнее, чем ярость.

Не потому, что он соглашался.

Потому что Селеста ударила в самое старое место его мира. Род. Наследник. Долг. Выбор, который дракон Вейр должен был сделать без колебаний.

Она знала, куда бьёт.

— Арман, — позвала Элиана.

Он посмотрел на неё.

Она хотела сказать: не слушайте. Хотела сказать: Каэля нельзя снова отдавать тени. Хотела сказать: я сама выбрала. Но слова не складывались. Тень под кожей вдруг поползла выше, к локтю, и вместе с ней поднялась чужая, липкая мысль: он выберет сына, конечно выберет, а ты снова окажешься ненужной, только теперь умрёшь не в зале, а на столе старой лечебницы.

Это была не её мысль.

И всё же она попала в её боль так точно, что Элиана на миг перестала отличать своё от чужого.

Арман это увидел.

Он резко обернулся к Селесте.

— Ты кормила её этим.

— Кого? — Селеста улыбнулась.

— Тень.

— Какое грубое слово.

— Ты кормила её страхом Каэля. Виной за мёртвую мать. Моим неверием. Её унижением. Всем, что можно было превратить в предательство.

Селеста молчала.

Но её улыбка стала тоньше.

Терион вдруг тихо сказал:

— Милорд…

Арман не отвёл взгляда от Селесты.

— Что?

— Повторите.

— Что именно?

— Не всё. Последнее.

Арман нахмурился.

Терион шагнул к книге, нервно листая страницы, не касаясь их голыми пальцами. Бумага шуршала в тишине слишком громко.