Какая-то серо-зелёная стена, палаточный брезент, а на его фоне – мужик в камуфляже. Похудевший так, будто его три месяца держали на диете из перловки, приправленной только уставом.

Щёки ввалились, под глазами такие тени, что моя Анечка в операционной приняла бы их за гематомы от прямого удара кирпичом. По лицу – разводы какой-то копоти или грязи.

Олег смотрит на меня через камеру, и его кадык совершает судорожный кульбит.

– Том… – хрипит он. Голос звучит так, будто горло сплошь покрыто наждачкой. – Как они? Господи, Томка, дети живы?

– Нет, блин, я их уже сдала на опыты в НИИ педиатрии! – мой внутренний бронепоезд даже не думает сбавлять обороты. – Олег, ты вообще в своём уме?! Ты соображаешь, что сделал? Подбросить троих детей в гинекологическое отделение бабе, которую ты десять лет назад бросил из-за отсутствия фертильности? Это что, новый вид психологического абьюза? Квест «проверь бывшую на человечность»?

Перевожу камеру на гостиную.

Картинка – чистый триллер!

Мой дизайнерский ковёр усыпан белым тальком, как подмосковный пляж в январе. На диване сидит Денис и, сжавшись в комок, невидяще смотрит на экран.

Рядом с братом спят два малыша – один завёрнут в моё парадное полотенце, у второго памперс надет задом наперёд, но застёгнут намертво скотчем, потому что липучка не выдержала моих хирургических узлов.

Олег смотрит на эту разруху, на спящих близнецов, на лохматого Дениса, и вдруг его лицо просто… плывёт.

Человек-катастрофа, который ушёл от меня к молодой и звонкой, мужчина тридцати девяти лет от роду, одетый в армейскую форму, закрывает лицо ладонью и начинает тихо, со всхлипами, рыдать прямо в экран.

Мажет эту чёртову грязь по скулам, плечи ходят ходуном, а из динамика доносится такое жалобное, бабское шмыганье носом, что у меня на секунду заклинивает в груди.

О, нет… Только не плачущие мужчины!

Это мой самый нелюбимый жанр после индийских мелодрам.

– Так, отставить плач Ярославны! – ледяным тоном командую я и врубаю режим «железобетонная Колодина». Сто десять килограммов административного авторитета плавно перетекают в голос, и я наполняю его властными нотками. – Олег, кончай разводить сырость на государственном имуществе! Возьми себя в руки, ты солдат или где? У меня тут двое грудничков только-только заткнулись, если ты мне их сейчас своим ультразвуком разбудишь – я найду твоего командира и лично попрошу отправить тебя на передовую чистить картошку до конца трибунала!

– Том… я не мог по-другому, – всхлипывает он и вытирает нос рукавом бушлата. – Квартиру… квартиру за долги описали. Коллекторы к подъезду приходили. Полиночка когда… когда умерла, думал, сам сдохну. А тут пацаны. Если бы их в приют забрали… я бы с ума сошёл. Я знал, что ты… что ты не бросишь. Прости меня, Томка. Прости, если сможешь. Я подонок, я знаю!

– Отличный самодиагноз, – отрезаю я и с трудом удерживаю на лице выражение абсолютного медицинского пофигизма. Никакой жалости к предателям. Плавали, знаем. – Степень твоей подлости мы обсудим, когда ты вернёшься. И если останешься вменяемым, после разговора этим похвастаться не сможешь. А сейчас слушай мой рапорт, боец. Дети у меня. Старший укомплектован, накормлен, сидит на диване. Мелкие покакали, отмыты, упакованы в суррогатные подгузники и временно обезврежены смесью. Твоя карта «Мир» у меня. Пин-код я заценила – очень оригинальный способ напомнить о своей измене, прям зачёт!

– Деньги снимай… все снимай, – быстро говорит Олег, преданно заглядывая в камеру. – Там триста тысяч, это подъёмные. Я ещё пришлю, как первая зарплата капнет. Том, Дениска как? Слушается?

Я перевожу взгляд на притихшего пацана.

– Денис, – строго командую я. – Подойди к аппарату, помаши отцу ручкой и доложи, что Колодина тебя ещё не съела, хотя была близка к этому.

Денис несмело подходит и заглядывает в экран.

– Пап… мы нормально, – говорит тихо, едва слышно. – Мама Тома строгая, но добрая, как ты говорил. Она Сашку в раковине мыла, а он струю пустил. Но она не ругалась. Только громко говорила слова.

– Какие слова, сынок? – сквозь слёзы пытается улыбнуться Олег.