Пацан подходит ко мне, шурша огромными бахилами, лезет в карман куртки и протягивает мне листок, вырванный из школьной тетради в клетку, а поверх него – потрёпанную, до дыр затертую пластиковую карту «Мир».

– Папа велел отдать вам. Сказал, что теперь вы – наша новая мама. И что вы хорошая.

Растерянно беру листок и холодею. Меня накрывает то самое прекрасное чувство, когда реальность ласково берет тебя за загривок и макает лицом в таз с ледяной водой.

Почерк Олега я узнаю из тысячи – кривой, размашистый, как у курицы с тяжелым сотрясением мозга.

Мой официальный, прости господи, муж.

Человек-катастрофа, который десять лет назад просто сбежал к любовнице, оставив меня разгребать последствия гормональной терапии, и все эти годы благополучно жил в гражданском браке.

У нас руки не дошли даже до того, чтобы штамп о разводе поставить – некогда было, я карьеру строила, а он новое гнездо вил.

И вот, законный супруг напомнил о себе таким экстравагантным образом.

Разворачиваю лист.

«Томка, прости. Полина умерла при родах семь месяцев назад. Меня прижало долгами так, что дышать нечем, квартиру забирают. Я ушёл на контракт, другого выхода заработать просто нет. Если не ты, пацанов заберут в приют, у меня никого не осталось. Это Денис, ему семь, а в люльках Пашка и Сашка. На карте все мои деньги, триста тысяч, пин-код – год, когда я от тебя ушел. Буду переводить всё, что получу со службы. Умоляю, Том, сбереги их».

Перечитываю записку дважды. Потом трижды.

В кабинете повисает такая тишина, что слышно, как один из малышей на кушетке начинает пускать пузыри. Слюни, судя по звуку, текут весьма активно.

Пин-код – год, когда он ушел к другой.

Какой тонкий, блин, психологический ход!

Какая потрясающая мужская наглость, завернутая в обертку из полной безысходности.

Десять лет назад этот гений свалил в туман, потому что я после неудачных попыток ЭКО и гормонального сбоя раздалась до размеров приличного комода и не могла родить. Растворился на десятилетие.

А теперь, когда его неофициальная идеальная жизнь дала течь, снова бежит?

И не просто дезертирует, а опять приносит мне кучу проблем!

Мне хочется орать. Хочется найти Олега прямо сейчас, на каком бы полигоне он ни находился, и лично, собственным весом в центнер с гаком, вколотить его в землю по самые погоны.

– Мама Тома? – тихонько зовет пацан – Денис, кажется... Ну того самого…

Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах столько первобытного страха, что мой внутренний бронепоезд на секунду притормаживает.

Ситуация – полный аут.

И тут дверь моего кабинета распахивается с таким грохотом, будто её вынесли штурмом.

Сплетницы в коридоре с писком разлетаются в стороны, ведь на пороге стоит Пётр Вадимыч – наш главврач.

Мужчина пятидесяти пяти лет, с внешностью утомленного римского сенатора и хваткой голодного питбуля. В руках у него зажат какой-то бланк.

Он по-доброму подмигивает лохматому Денису, скользит довольным взглядом по автолюлькам, из которых как раз в этот момент раздается первый, пока еще робкий, но многообещающий младенческий писк.

Один малыш проснулся и явно намерен властно потребовать замены подгузника.

– Слышал, здесь твои дети, – веским басом произносит Пётр Вадимыч. На его лице не дрожит ни один мускул. Медицинский цинизм высшей пробы – это когда тебя не удивляет даже появление троих детей в кабинете бездетного репродуктолога. – Вижу, демографическая ситуация в стране налаживается стахановскими темпами. Поздравляю, Тамара Игоревна!

– Пётр Вадимыч, это… это недоразумение, – я наконец обретаю дар речи. – Это муж. Ну, то есть бывший по факту, но законный по паспорту… Он совсем свихнулся! Я сейчас вызову опеку, или полицию, или…

– Какая опека, Тома? – главврач делает шаг вперед, бесцеремонно отбирает у меня из пальцев записку Олега, пробегает по ней глазами и победно усмехается. – Какая полиция? Юридически это твои дети, ну почти. Ты у нас кто? Ты у нас ведущий специалист, гордость клиники и главный трудоголик, который три года не был в отпуске. Ты мне всю статистику по выгоранию портишь, министерство регулярно строчит выговоры, что у меня люди на работе дохнут.

– При чем тут мой отпуск?! – рявкаю я, а тем временем младенческий писк на кушетке перерастает в уверенную сирену первой категории.

К первому малышу подключается второй, и в два голоса они выдают такое сопрано, что у меня начинает вибрировать фонендоскоп в кармане.