Вдруг сзади раздаётся шуршание. Денис, оказывается, уже не спит.

Он тихо сползает с дивана, заспанный, лохматый, в своей неизменной пижаме с динозаврами. Подходит ко мне, садится прямо на ковёр рядышком, поджав колени, и утыкается лбом в моё плечо. Прямо туда, где у меня пять секунд назад сидел кот.

– Ты чего, замкомвзвода? – шёпотом спрашиваю я, осторожно, чтобы не напугать, приобнимая его своей пухлой рукой. – Кошмар приснился?

– Нет, – так же шёпотом отвечает он, и его маленькие пальцы робко цепляются за ткань моего домашнего халата. – Папа ведь вернётся, да? Ты же сказала ему вернуться.

– Если Колода сказала вернуться, у него просто нет других вариантов, пацан, – уверенно хмыкаю я.

– Хорошо, – Денис вздыхает, расслабляясь, и затихает, засыпая прямо у меня под боком. – Спасибо… Тома.

У меня внутри в этот момент что-то испуганно замирает. Не «тётя Тома», не «новая мама», как он лепетал поначалу. Просто – Тома. Как будто я для него теперь кто-то свой. Настоящий.

Своя Колода, которая защитит от любого шторма.

И мне – бабе весом в центнер с гаком, прошедшей огонь, воду и медные трубы городской гинекологии – становится до умопомрачения, до дрожи в коленях страшно.

Страшно, потому что я ловлю себя на мысли: а я ведь к ним привязываюсь.

Если завтра их придётся отдавать… у меня же внутри никакие хирургические швы не удержат то, что сейчас начинает оживать под этим заляпанным кашей халатом.

Глава 8

Слухи в нашей клинике распространяются со скоростью звука, опережая даже внутрибольничную инфекцию и распоряжения Минздрава.

Я всегда это знала.

Но одно дело – знать, а другое – лично стать главным блюдом на этом празднике чужого любопытства.

Я прибегаю в отделение на пару часов – чисто проконтролировать Савину после её краевой отслойки и подписать пачку отчётов для Петра Вадимыча. На моих роскошных ста десяти килограммах веса сегодня красуется новенький халат (прежний, увы, пал смертью храбрых в неравном бою с тыквенным пюре).

Я величественно плыву по коридору, мысленно настраиваясь на тихий, стерильный час в кабинете, как вдруг из ординаторской выплывает ОНА.

Ирина Сергеевна Зубова работает у нас в архиве, обладает зорким глазом стервятника и языком, который перед употреблением явно вымачивают в серной кислоте.

– Надо же, Тамара Игоревна! – Зубова останавливается посреди коридора, картинно прижимая к груди папку с историями болезней. Вокруг нас мгновенно, как по команде, замирают две медсестры и интерн Петров. Все делают вид, что очень увлечены разглядыванием бахил, но локаторы настроены на максимум. – В кулуарах-то шепчутся, а я не верила! Неужели правда? Наша бесплодная Колодина теперь воспитывает детей любовницы своего бывшего? Какая… ирония судьбы! Какое библейское всепрощение!

У меня внутри нехорошо ёкает. Вспышка чистой, неразбавленной ярости – нормальная реакция организма на чужую глупость. Но портить новый халат об архивных стервятников не входит в мои планы.

Останавливаюсь и разворачиваю к Зубовой все свои сто десять килограммов сертифицированной уверенности в себе. Пространство вокруг нас ощутимо сжимается от уважения окружающих и предвкушения эффектного зрелища.

– Ирина Сергеевна, – ласково, как тяжелобольному на обходе, улыбаюсь я. – Во-первых, слово «бесплодная» оставьте для своего дачного участка, будете его вашему крыжовнику говорить. Во-вторых, насчёт «детей любовницы». Мальчики – законные сыновья моего официального, юридически подтверждённого мужа. То есть – мои законные пасынки. Так что моё «всепрощение» подкреплено Семейным кодексом РФ, в отличие от вашего сомнительного присутствия в этом коридоре в рабочее время. И в-третьих: если я ещё раз услышу, как вы обсуждаете мою личную жизнь в «кулуарах», я устрою вам такую ревизию архивных фондов, что вы у меня до пенсии будете пыль с картотек тридцать восьмого года кисточкой смахивать. Вопросы есть?

Зубова поспешно бледнеет, втягивает голову в плечи и, бормоча что-то про срочный вызов к заведующему, трусливо эвакуируется в сторону лифта. Медсестры на посте синхронно выдыхают. Интерн Петров преданно и восторженно смотрит мне в рот.

– Что встали, как фолликулы перед овуляцией? – рявкаю на публику. – Петров, марш в палату к Савиной, мерить ей давление. Если оно будет выше ста двадцати – пойдёшь переписывать историю болезни от руки. Три раза!