Работа меня не предаёт. Пациентки, конечно, иногда чудят, но они хотя бы не уходят к другим репродуктологам, сняв все деньги с моей карты.

Выхожу в коридор отделения. На часах половина десятого утра, жизнь в клинике бурлит. Мимо проносится интерн с безумными глазами и уткой в руках – романтика, как она есть.

– Тамара Игоревна! – из-за поста дежурной медсестры выныривает Людочка. – Там к вам в тринадцатую палату поступила новенькая, посмотрите?

– Людочка, я только из операционной. Мой мозг сейчас состоит из кофеина примерно на ноль процентов, а должен хотя бы на пятьдесят. Дай мне дойти до кабинета.

– Так это же Савина пришла, – заговорщически шепчет Людочка и косится на дверь заведующего. – Настаивает на осмотре.

– Савина пусть посидит, отдохнёт, ей полезно, – беспечно отмахиваюсь я. – У неё двадцать вторая неделя, всё штатно, просто её муж – паникёр, который при каждом её чихе ищет в поисковиках симптомы родильной горячки у мужчин и трезвонит Вадимычу.

Иду дальше по коридору, и моё тело весом в центнер с гаком плавно покачивается в такт шагам. Медицинский халат мне размера XXL сидит на мне как влитой.

Навстречу попадается пара будущих родителей – папаша держит жену за руку так, будто она хрустальная ваза эпохи Мин, и бледнеет при виде меня.

Величественно киваю им. Успокойтесь, смертные, Тома в здании, все родят, никто не уйдёт обиженным.

Но сейчас я закроюсь в своём кабинете, включу старую капсульную кофемашину, которая кряхтит как столетний дед, но выдаёт сносный эспрессо, достану из заначки шоколадку (да-да, ту самую, с орехами, которую мне вчера презентовала благодарная пациентка), устрою свои роскошные формы в шикарном кожаном кресле, подаренном одним из счастливых отцов, и целых пятнадцать минут побуду в абсолютной, звенящей, обалденной тишине.

Ка-а-а-йф!

Никаких криков, никаких жалоб, никакой семейной драмы.

Только я, кофе и моё прекрасное, стабильное одиночество.

До двери кабинета остаётся буквально пять метров, и я уже мысленно чувствую обалденный первый глоток горячего, горького напитка.

Жизнь определённо удалась. У меня есть статус, уважение, любимое дело и полное отсутствие чужих проблем за пределами больничного забора.

Высшее благо, доступное взрослой женщине!

Я решительно берусь за ручку двери и толкаю её от себя…

Глава 2

Толкаю дверь своего кабинета, предвкушая пятнадцать минут блаженного одиночества, делаю шаг внутрь и… застываю со скоростью цемента, в который бахнули тройную дозу закрепителя.

Внутри мгновенно закипает чисто профессиональное праведное возмущение.

Мой стерильный и тихий кабинет превратился в филиал детского сада. В моем любимом кожаном кресле сидит пацан лет семи, – хмурый, лохматый и одетый в куртку явно на размер больше.

Он сосредоточенно грызет ноготь и смотрит на меня как на Годзиллу, которая только что вышла из моря разрушать Токио.

Но это, как выясняется через секунду, еще цветочки.

Ягодки – точнее, два увесистых кабачка – обнаруживаются на моей кушетке для осмотра. Там, где обычно лежат одноразовые простыни, сейчас громоздятся две пластиковые детские автолюльки, из которых доносится отчетливое, слаженное и очень ритмичное кряхтение.

Хмурюсь, упираю руки в свои роскошные бедра – а это, на минуточку, сто десять килограммов чистой административной мощи – и оглядываю комнату в поисках виновника этого безобразия.

Картина ясна.

Какая-то дамочка решила, что отделение репродуктологии – это бесплатная игровая комната. Типичная, блин, «яжмать» в естественной среде обитания. Наверняка бросила выводок на кушетке, а сама убежала сдавать анализы или забыла соску в машине.

Ну беспредел же. Безответственность чистой воды.

– Так, молодой человек, – строго говорю я. – А где, собственно, ваша мамочка?

Пацан вздрагивает, перестает грызть ногти и медленно сползает с кресла на пол и тихо, заикаясь, произносит:

– Мама… мама умерла…

Осекаюсь и мысленно даю себе подзатыльник. Краем глаза замечаю, что дверь закрылась не до конца, и в щели отчетливо видны три пары любопытных глаз наших акушерок.

Чего это они? Сплетни в нашей клинике распространяются быстрее, чем ротавирус в детском саду, поэтому внутри начинает зарождаться нехорошее предчувствие. Смутное такое ощущение, что на горизонте моей стабильной жизни замаячили тучи.

– А папа? – уже мягче спрашиваю я.