костюме, с папкой резюме, волновалась, готовилась. А ты сказал «принята», потому что

я толстая. Не потому, что умная и способная не потому, что подхожу...

— Вера…

— Дай закончить. — выдыхаю. — Я вышла из кабинета с двумя мыслями. Первая — просто не

соглашусь на эту должность! Вторая — докажу, что ты ошибаешься! я осталась и

доказываю пять лет, стала лучшим аналитиком. Но я уже не знаю, что и кому я

доказываю. Я не понимаю... Нет, вернее, просто только сейчас я понимаю, что это не

имеет никакого значения, что ты никогда не признаешь меня достойной.

— Ты ошибаешься, — говорит он хрипло. — Я тогда наговорил. Жёстко. Да. Но не для

того, чтобы тебя оскорбить. Я запретил себе всё. Эмоции, близость, доверие. И когда

ты пришла на собеседование… я вдруг ощутил что-то внутри. Живое. Ты меня цепляла, и

я разозлился. Не на тебя, на себя. Едва выбрался из ямы — и снова туда же? Нет! Я

сказал те слова, словно провёл черту для себя. Границу, за которую переступать

нельзя!

Ого! Я не ожидала услышать такое.

— Но ты провёл черту, при этом унизив меня.

— Да.

— За пять лет ты ни разу не извинился.

— Не умею.

— Учись.

Он поворачивается ко мне. В темноте его лицо состоит сплошь из одних теней. Только

глаза блестят.

— Мне жаль, — говорит. — Что я тебя обидел теми словами. Я запретил себе чувствовать,

чтобы снова не быть преданным и не разочаровываться в людях. Пять лет мне удавалось

обманывать себя, что это работает. Но ты… всегда была рядом. И я каждый день видел

тебя за стеклом, и каждый день напоминал себе — нельзя.

Моё сердце замерло от таких слов.

— А сейчас? — спрашиваю я.

— Не знаю...— Дронов проводит рукой по лицу. — Ты застигла меня врасплох.

— Кто? Я?!

— Да, я не думал, что встречу тебя здесь, что всё обернётся так... Запрет больше не

работает. Может быть, во всём виновато это море или этот воздух, или ты... Красивая,

расслабленная, смеющаяся. Я видел тебя такой... редко, почти никогда не видел! И как

будто нарочно оказывался рядом. Когда мы ночевали на одной кровати, я всю ночь не

спал. Я хотел переступить черту и боролся с этим желанием, проклиная всё на свете.

Думал, за что мне это? Зачем ты пришла именно ко мне?

— Я тоже недовольна тем, что вы испортили мне отпуск, босс.

— Ты невыносима, Соколова.

— Взаимно, Дронов.

Мы стоим. Волны бьют в стёкла. Ветер воет... Природа безумствует, но, странно, что на

душе становится спокойно.

— Я рассмеялся. Потому что смех иногда — самое лучшее оружие против страха.

— Не думала, что вы чего-то боитесь!

— Шутишь? Ты предложила мне сделать ставку на эмоции и чувства, причём даже не на

свои, а на чужие. Это область, не поддающаяся контролю. Что, если снова — провал. Я

падал и вставал трижды, но где гарантия, что я не развалюсь на части в четвёртый

раз?

— Гарантий нет, Марк Сергеевич.

— Вот именно, нет гарантий! Но я задумался. Если важны лишь деньги и лишь то, что

можно посчитать, проконтролировать, то чем я лучше Белякова? Ему плевать на чувства,

плевать на людей. Я презираю в нём ровно всё то, что сам собирался поставить во

главе. И это... одно из самых непростых решений в моей жизни.

— Что вы решили?

— Узнаешь. А ещё... Помнишь... Эти слова. Дурацкие. Ещё с фуникулёра.

— О том, что это не считается?

— Да. Это всё ещё действует? Я очень хочу, чтобы это перестало работать!

— Но зачем?

— Затем, что я снова хочу тебя поцеловать и не хочу, чтобы это не считалось. Я не

хочу, что этот поцелуй стал таким, о котором хочется забыть как можно скорее.

Он смотрит на меня и наклоняется.

Не медленно, как в прошлый раз.

Сейчас Дронов действует быстро и резко, словно боится, что я передумаю, и не желая

предоставить мне такую возможность.

Морской воздух — солёный и холодный, но губы горячие и требовательные.

Я закрываю глаза... непроизвольно. Это выходит само собой, против моего желания.

Дронов притягивает меня ближе, его пальцы запутались в моих волосах, губы жадно и

алчно исследуют мои.

Жаркий, отчаянный поцелуй на фоне ревущего шторма длится пять секунд.

Или пять минут.

Может быть, он длится час или целую вечность...

Я не знаю, я просто растворяюсь в нём, позволяя себе целовать Дронова в ответ.

Губы к губам, язык ласкается об язык, выдохи рвутся из груди и растворяются у него во

рту... Когда мы отрываемся друг от друга, его сердце колотится так же безумно, как

моё собственное.

— Не считается, — говорю я.

— Почему?

— Потому что шторм. На вас снова нахлынули эмоции. Вы им поддались, а потом начнёте

жалеть.

— А когда будет считаться?