— Ну что ж, — наконец говорит мама, и ее голос ледяной. — Раз ты такая гордая и независимая. Разбирайся сама. Только не приходи потом жаловаться, что тебе тяжело. Не приходи к нам за деньгами, когда твоя “работа” не позволит тебе нормально жить. И не вздумай втягивать нас в твои судебные разборки. Позора и так хватит.

— Позора. Интересно получается, мам.

Она останавливается, оборачивается. Смотрит на меня с неподдельным любопытством.

— О чем ты?

— Когда вы помогали Денису с активами для открытия его бизнеса, вы громче всех кричали, что нельзя никому верить. Вы настояли, чтобы часть активов осталась у меня. А сейчас вы защищаете его, словно он святой. Что изменилось, мам? Почему вы встаете на его сторону? Неужели дело в деньгах, которые вы боитесь потерять, если нам придется делить компанию?

Она не отвечает. Сжимает губы. Смотрит на меня волком. Соскакивает со своего места, хватает пальто из шкафа. Папа молча следует за ней. Они уходят, не оглядываясь. Дверь закрывается за ними с тихим, но окончательным щелчком, и эта ее реакция понятнее любых слов.

Она боится потерять тот комфорт, в котором сейчас живет. Скорее всего, он заявил им, что отнимет компанию. Что они останутся без гроша. И они испугавшись его слов, решили предать меня. Свою родную дочь. Встать на его сторону, только из-за денег.

Я остаюсь стоять посреди кухни. Воздух дрожит от невысказанных обид и старых ран. Слезы снова подступают к глазам, но теперь они другие. Не от боли предательства родителей, а от горького освобождения. Они выбрали свою сторону. Сторону видимости благополучия, сторону тишины и условностей. Они не смогли быть моей опорой. Те, на кого я могла опереться, просто отошли в сторону, когда я пошатнулась. Они не стали моей опорой.

Я медленно подхожу к своему остывшему ужину. Отодвигаю контейнер. Я не голодна. Но я и не сломлена. Наоборот. Их визит, их слова, эта попытка сломить меня старыми аргументами о “позоре” и “женской доле”... они лишь закалили мою решимость. Если даже самые близкие не готовы принять мою правду, значит, мне придется быть сильной в полном одиночестве.

Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой. Смотрю на свое отражение в зеркале. Глаза красные, но взгляд твердый.

— Хорошо, — шепчу я своему отражению. — Значит, пусть будет так. Ничего. Я справлюсь и без них.

Оля

Дверной звонок режет тишину, как нож. Я вздрагиваю. Сегодня больше никто не должен был приехать. Откладываю тряпку, которой протирала пыль с книжных полок, пытаясь занять руки, чтобы не думать. Подхожу к глазку и чувствую, как сердце делает тяжелый, неприятный толчок.

Денис. Он стоит на площадке в том же пальто, руки в карманах, выражение лица невозмутимое, деловое. Рядом с ним два больших пустых чемодана на колесиках.

По всей видимости, он понял, что разговаривать со мной и пытаться договориться бесполезно, и решил приехать за своими вещами.

Делаю глубокий вдох и открываю дверь, не говоря ни слова. Тут же отступаю, давая ему пройти. Он вкатывает чемоданы в прихожую, оглядывается. Его взгляд скользит по знакомым стенам, но в нем нет ностальгии. Только холодная оценка.

— Не переживай. Надолго не задержусь, — говорит он, направляясь в спальню. — Заберу остальные вещи и уйду.

— Да, я как-то даже не думала переживать. Я же все понимаю. Тебе в пентхаусе с горячей любовницей определенно лучше живется, — бросаю на эмоциях и тут же прикусываю язык. Молчи, Оля. Не говори ни слова. Притворись той наивной идиоткой, которой он привык тебя видеть.

— А я смотрю, ты начала показывать зубки? Может, и разводиться передумала?

— Увы, но этим я тебя порадовать не могу. Мое решение о разводе все так же категорично.

— Удивила, — бросает он и скрывается в комнате.

Я не следую за ним. Стою посреди гостиной, слушая, как он открывает шкафы в спальне, как шелестит одежда. Квартира наполняется звуками нашего общего прошлого, которое сейчас он упаковывает в чемоданы.

Через несколько минут он возвращается, везя за собой переполненные чемоданы. Он ставит их у выхода и, вместо того чтобы уйти, делает несколько шагов в сторону кухни. Его взгляд падает на стол, где стоит пластиковый контейнер с остатками моей еды, которую я разогрела. Рядом чашка с недопитым чаем.

Он медленно подходит к холодильнику, открывает его. Яркий свет выхватывает ту самую пустоту.

Он закрывает дверцу и поворачивается ко мне. На его губах играет тонкая, ядовитая усмешка.