— Ну что, Оль? — его голос звучит мягко, почти ласково, но в каждом слове — лезвие. — Война войной, а кушать хочется всегда? Супружеский холодильник что-то не ломится. Твоих копеечных заработков реставратора, видимо, не хватает даже на нормальную еду. Хочу заметить, что у тебя все еще есть шанс вернуться и отказаться от затеи с разводом, — он не говорит прямо, но я вижу, что он хоть и хочет казаться уверенным в себе, но он все так же не хочет развода, потому что знает, что он, как и я, не будет жить прежней жизнью, когда придется отдать мне мою половину.

— Извини, но я все же откажусь от твоего предложения, — сжимаю кулаки за спиной, а сама надеюсь, что мое лицо ничего не выражает.

— Я, кстати, тут подумал, — продолжает он, делая вид, что разглядывает свои руки. — Раз ты такая самостоятельная и гордая, решила строить жизнь без меня, то и обеспечивать, наверное, ты будешь себя сама. С сегодняшнего дня я прекращаю все переводы на наш общий счет. И на твой личный, разумеется. Содержать тебя больше не намерен. У тебя же есть профессия, верно? — он поднимает на меня глаза, и в них открытое презрение. — Можешь картиночки свои латать. Надеюсь, заказчиков хватит на пропитание.

Его слова падают, как камни, прямо в самую глубину, в тот древний, детский страх, который я всегда тщательно прятала. Страх бедности, неустроенности, невозможности обеспечить себя и детей. Страх остаться у разбитого корыта. Он знает. Конечно, знает. Все эти годы я, можно сказать, зависела от него финансово, вкладываясь в дом и детей, а свою карьеру строила как хобби, которое приносит доход. И он теперь использует это как оружие.

— Это твое право, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— О, да! Мое право! — он делает театральный жест. — И я им с удовольствием воспользуюсь. Потому что знаю, как все это закончится, — он подходит ближе ко мне, и я чувствую запах его дорогого парфюма, который теперь вызывает тошноту. — Очень скоро, когда эти твои жалкие сбережения закончатся, когда ты поймешь, что одна не потянешь даже эту квартиру, не говоря уже о чем-то большем... ты сама приползешь ко мне на коленях. И будешь умолять. Умолять о помощи. О деньгах. О снисхождении. И знаешь что? Мне будет интересно посмотреть на это. Очень интересно.

Он смотрит на меня сверху вниз, наслаждаясь моментом, а затем, не дожидаясь ответа, разворачивается, хватает ручки чемоданов и выкатывает их в подъезд. Дверь закрывается за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Я остаюсь стоять на том же месте. Сначала полная, оглушающая растерянность. Воздух кажется густым, им невозможно дышать. А потом все встает на свои места.

Мозг лихорадочно начинает подсчитывать счета за коммуналку, за свет, за телефон, за интернет... Еда. Одежда. Проезд. Не говоря уже о том, что скоро может прийти повестка из суда, а адвокаты тоже работают не бесплатно.

Растерянность медленно, как ядовитая жидкость, сменяется паникой. Я почти бегом бросаюсь к своему ноутбуку, открываю интернет-банк. Логинюсь. Смотрю на цифры на своем личном счете и на остатки на карте. Сбережения... они есть. Отложенные на черный день. Но “черный день” растянется на месяцы, а то и годы судебных тяжб. Их хватит ненадолго. Совсем ненадолго, если нужно будет платить за все самой.

И тогда паника переплавляется во что-то другое. В чистую, белоснежную ярость. Такую острую, что перехватывает дыхание. Его цинизм. Его расчет на то, что он может сломать меня финансовым давлением. Что я, испугавшись нищеты, сдамся, откажусь от всего. Превращусь в ту самую униженную просительницу, которой он сможет помыкать так, как ему вздумается.

— Нет, дорогой, — шепчу я в тишину. — Не дождешься.

Ярость выжигает страх, оставляя после себя холодную, трезвую решимость. Сжимать кулаки и злиться мало. Нужно действовать.

— Он упомянул “эту квартиру”. Отлично. Но есть еще кое-что, о чем он, скорее всего, забыл, пока наслаждался тем, что сидит на вершине. Бизнес. ООО “ВолковСтрой” в котором у меня есть доля. И если родители не напомнили ему об этом, то вскоре его ждет огромное разочарование. А если он и помнит, то у него все равно не получится сделать так, чтобы все осталось ему. Уж, я-то об этом позабочусь.

Я сажусь на диван. Смотрю на чистую квартиру. Думаю о детях, которым надо оплачивать обучение, и понимаю, что я ни за что не позволю ему отнять то, что принадлежит мне.

Я всегда была тихой совладелицей, доверяя ему все вопросы. И теперь я виню себя за эту слепоту. За эту инфантильную позицию. За то, что отдала все в его руки и позволила себе остаться в финансовой зависимости.

Мозг включается на максимум. Что из себя представляет сейчас его бизнес? Какие у него активы, долги, прибыль?

Мысль о том, чтобы самой встать у руля, вызывает у меня почти физический ужас. Я не строитель, не финансист. Я реставратор. Моя стихия — краски и кисти, а не бетон и сметы.

— Значит, нужно найти человека, — лихорадочно шепчу я, вставая и начиная ходить по комнате. — Управляющего. Того, кто разбирается. Кто сможет вести мою долю, представлять мои интересы. Но где его найти? Кому доверять?