Я сажусь за стол и начинаю есть. Он уходит в свою комнату, не мешая мне. И с каждым кусочком этой простой еды, ко мне возвращаются силы. Не все. Но достаточно, чтобы завтра снова встать и бороться. Потому что я не одна. И это, в конечном счете, самое главное.

Денис

Я сижу в своем кабинете, и смотрю не на графики по новому объекту, а в окно. В руке телефон. Ни одного нового сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Тишина.

Я проверил все возможные каналы. Знакомый из банка, который обычно делился со мной информацией по общим счетам, до тех пор, пока она их не заблокировала, сообщил, что на другой ее счет прошел перевод от этого Петровича. Крупный. Значит, она действительно закончила ту дурацкую картину. И получила за нее деньги.

Знакомая из салона напротив ее мастерской еще вчера прислала сообщение: “Твоя женушка была тут, забрала запись с камер. Видела тебя. Ничего не сказала, просто ушла”.

Видела тебя. Ничего не сказала.

Эти слова жгут меня изнутри сильнее любой истерики. Почему она не звонит? Почему не орет, не обвиняет, не шлет проклятия? Почему не бежит с этой записью в полицию, как нормальная, эмоциональная, сломленная женщина? Она просто забрала и ушла. Как будто нашла потерянную перчатку. Без эмоций. Без шума. И это при том, что я разгромил единственное, что важно для нее в этой чертовой жизни.

Я отшвыриваю телефон на стол. Он со глухим стуком ударяется о стопку документов. Ярость, густая и черная, пульсирует в висках. Все идет не так. Все. Абсолютно все!

Сначала дети. Аня съездила со мной на дачу, вернулась какая-то притихшая. На мои вопросы отделалась односложными ответами. На мое предложение снова поехать вместе на выходные сказала: “Подумаю”.

Подумает! Моя дочь, которая всегда с восторгом соглашалась на любые мои предложения! А Максим… Максим вообще игнорирует мои звонки. Блокирует меня в соцсетях.

Еще и сообщение. То, душераздирающее, выстраданное, где я с трудом вспомнил все самое лучшее. Я писал его почти всю ночь, проверяя каждую фразу, каждое слово. Я ждал ответа. Ждал хоть какого-то признака, что в ней еще тлеет что-то человеческое, что-то от той Оли, которая плакала от умиления, когда я подарил ей первую серьезную кисть.

Но в ответ не последовало ничего. Тишина. Это не сработало. Я сменил уже сотню тактик, но она все еще упрямо следует своему плану.

И мастерская. Я вломился туда не для кражи. Какие там могут быть ценности? Пыльные банки, старые кисти. Я хотел уничтожить их. Хотел, чтобы она пришла и увидела, как ее жалкий, “творческий” мирок, в который она сбежала от меня, разбит вдребезги.

Чтобы она почувствовала то же самое, что чувствую я. Что все, к чему ты прикасаешься, рушится. Я представлял, как она стоит посреди этого хаоса в слезах, как звонит мне с истерикой, как умоляет остановиться. Это дало бы мне рычаг. Запись ее невменяемого состояния, ее угроз, все это можно было бы использовать против нее.

Но она… она просто все прибрала. Молча. Как уборщица. Взяла запись из салона и молча ушла. Как будто я не соперник, не враг, а просто помеха, которую нужно аккуратно обойти, зафиксировав для отчетности.

Она не ломается. Она замерзает. Превращается в эту ледяную, непробиваемую статую, которая просто делает свое дело. И от этого мне хочется крушить все вокруг.

Ее спокойствие — самое страшное оскорбление. Оно говорит: “Ты для меня больше ничего не значишь. Твои действия — просто неприятный шум. Я вычеркнула тебя”.

Я не могу этого допустить. Я не позволю ей вычеркнуть меня. Я был центром ее вселенной двадцать лет. И я им останусь. Если не как муж, то как угроза. Как тень. Как проблема, которую нельзя игнорировать.

Я открываю нижний ящик стола, где лежат уже подготовленные бумаги. Исковое заявление о разделе имущества. Именно то, на котором будем настаивать мы. Не то, что нам предложат. А наше предложение, с которым мы будем идти напролом, пока я не отниму у нее все, что только могу, включая эту ее дурацкую мастерскую, которую позже продам или сожгу, чтобы она видела, насколько далеко я могу зайти.

Я смотрю на бумаги. На текст, который я заставил прописать лучшего юриста. В нем все красиво и грязно. Там есть ссылки на ее “творческую деятельность”, как на непредсказуемый и ненадежный заработок. На мою, разумеется, стабильность, высокий доход. На то, что именно я был тем, кто все оплачивал и спонсировал.

Это последний, самый тяжелый артиллерийский снаряд. После него отступать уже некуда. Это война на уничтожение. Я отниму у нее смысл ее существования. То, ради чего она все это терпит. Развод. Она ждет его, а я не позволю ей этого сделать. Ни за что. Это слишком низко. Только я могу подать на развод. Я могу бросать таких, как она. И, когда она увидит эти бумаги, то сразу передумает. Заберет заявление. Остановится.