Я смотрю на заклеенную пластырем ногу. Боль теперь тупая, ноющая, но терпимая. Я подхожу к окну и смотрю на темные очертания спящего города. Во мне нет больше той ледяной пустоты, что была после ухода Дениса. Есть боль острая, живая. Есть страх за детей. Есть горечь от предательства.

Но есть и что-то еще. Твердая, как скала, уверенность. Я их опора. Я их дом. И пока я дышу, этот дом будет стоять. Несмотря ни на что. Я чувствую, как распрямляются позвонки, как поднимается голова. Да, все изменилось. Рухнул один мир, но мы построим новый. Я, Максим, Аня. Мы справимся.

Денис

Мой палец с силой вдавливает кнопку звонка. Гудки в трубке кажутся оглушительно громкими в тишине салона машины. Я нервно постукиваю пальцами по рулю. Надо срочно исправлять ситуацию. Уже прошло пару дней, и если я не возьмусь за это сейчас, то будет слишком поздно.

— Черт! Это не входило в мои планы. Какого лешего Оля вообще туда поперлась? Что ей надо было в том пентхаусе? Или она говорила об этом? Что-то припоминаю про ее очередную тупую идею с картиной. Но кто бы мог подумать, что в ее бесполезном деле она найдет кого-то при деньгах. Ладно. Собраться с мыслями и взять все в свои руки, пока еще не поздно. Надо действовать. Она наверняка уже успела настроить детей против меня. Но они должны услышать мою сторону. Они должны понять.

— Алло? — голос Максима глухой, отстраненный. Как будто говорит с незнакомцем.

— Выходи. Я у подъезда. Нужно поговорить, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, но слышу легкую хрипотцу.

— О чем?

— Обо всем, — я сжимаю руль. — Это неизбежно. И Аню позови. Жду.

Вешаю трубку. Глубокий вдох. Выдох. Я смотрю на знакомый подъезд, на окна нашей квартиры. Там горит свет. Мои дети там. И она уже успела вложить им в головы свой искаженный вариант правды. А я должен это исправить. Я не могу позволить ей отобрать у меня все. Все, что я строил.

Они выходят. Максим первый. Шагает решительно, взгляд устремлен куда-то мимо меня. Его поза, его сжатые кулаки все кричит о враждебности. Аня за ним, чуть сзади. Глаза опущены в землю, плечи ссутулены. Я вижу, что она плакала. Мое сердце сжимается от странной смеси вины и раздражения. Опять слезы. Всегда эти женские слезы.

Они молча садятся на заднее сиденье. Ни слова приветствия. Воздух в машине мгновенно становится густым и тяжелым. Я нажимаю на газ, и машина плавно трогается. В зеркале заднего вида я вижу, как Максим смотрит в окно, демонстративно игнорируя меня. Аня теребит край своей куртки.

Я везу их в “Реаль”. Самый дорогой ресторан в городе. Тот самый, куда я водил только самых важных клиентов, где одна бутылка вина стоила как чья-то месячная зарплата. Я забронировал столик у панорамного окна, откуда открывается вид на весь сияющий огнями центр. Пусть видят. Пусть почувствуют. Пусть поймут, какой мир, какое положение они могут потерять, если встанут на ее сторону. Ее скромная мастерская, ее реставрации... что они могут предложить им по сравнению с этим?

Мы входим. Высокие потолки, мраморные колонны, приглушенный гул изысканных разговоров. Аня невольно задирает голову, ее глаза округляются на секунду. Да. Запомни это. Максим же, наоборот, кажется, съеживается. Его лицо становится еще мрачнее.

Нас проводят к столику. Я делаю широкий жест.

— Садитесь. Заказывайте, что хотите. Все, что угодно.

Официант, безупречный в своем смокинге, подает меню. Аня нерешительно листает его. Максим даже не смотрит.

— Я не голоден, — бросает он в пространство.

— Не говори глупостей, — я стараюсь, чтобы это прозвучало по-отечески, но слышу раздражение в своем голосе. — Ты целый день учился. Нужно есть.

Я беру инициативу в свои руки. Заказываю. Устрицы. Трюфельный ризотто. Мраморный стейк. И вино. Самое дорогое бургундское в карте. Я разливаю его по бокалам с тонкими хрустальными ножками. Рука, к моей ярости, слегка дрожит. Я ставлю бокал перед Максимом.

— Я не буду, — он отодвигает его. — Если ты не знал, то я не пью. И тебе не советую. Ты вообще-то за рулем. Если не боишься остаться без прав, то хотя бы подумай, что твоим детям ехать потом с тобой в одной машине.

Стискиваю зубы. Хочется дать ему “леща”, но я отодвигаю от себя бокал. И когда он стал таким умным?

— Но ты ведь уже взрослый. Можешь позволить себе хорошее вино. Оно ценится во всем мире, и я думаю, что ты можешь сделать исключение.

— Я сказал, не буду, — он упирается взглядом в белую скатерть.

Гнев начинает подниматься во мне горячей волной. Эта его упертость. Всегда. Как у нее. Я вижу, как дочь делает глоток из своего бокала. Да, моя девочка.