– Рыжик, – сказал он.

Подняла голову.

– Если ты сейчас скажешь, что я Мария Юрьевна, – добавил он, – я уйду через плед.

Посмотрела на него. На его серьёзное лицо. На совершенно невозмутимый вид человека, который только что произнес это совершенно искренне.

– Рыжик, – согласилась.

За окном была глубокая ночь. Завтра – суббота. Послезавтра – 8 марта.

Батарея молчала. Плед с ромбами висел в ванной, колыхался от сквозняка, помпоны по краям не двигались.

Я смотрела в потолок и думала, что где-то в этом доме есть тихая жизнь с тремя будильниками и пением в душе, и эта жизнь, кажется, только что изменилась – резко, необратимо и совершенно неожиданно.

Это была проблема , – подумала я.

И поняла, что больше не возражаю.

Глава 10

Вот ты и попался, Макаров.

Написал это в блокноте в пять утра, сидя на своей кровати. Посмотрел на написанное. Ничего не зачеркнул.

Впервые за две недели – ничего не зачеркнул.

Маш спала у себя.

Я проснулся в четыре пятьдесят две, внутренние часы, выработанные за восемнадцать лет службы, не спрашивают разрешения и не делают исключений из правил. Восьмое марта, воскресенье, рядом спит женщина и все равно подъем в четыре пятьдесят две.

Я лежал и смотрел в потолок ее квартиры.

Потолок был такой же, как у меня, той же высоты, с той же трещиной наискосок от угла, с теми же следами от старой люстры. Одинаковые квартиры в одном и том же доме. Но что-то в этом потолке было не так, или это я был не таким, лежа под ним, а потолок был ни при чем.

Потом я повернул голову и посмотрел на девушку.

Она спала на боку, лицом ко мне, одна рука под щекой, другая вытянута на подушке. Рыжие волосы рассыпались по белой наволочке так, как рассыпаются только во сне и никогда нарочно. Ресницы длинные, раньше я этого не замечал, она почти всегда носила очки. Дышала ровно, глубоко, с тем полным доверием к окружающему пространству, которое бывает только у людей, чувствующих себя хорошо и в безопасности.

Три ее будильника молчали на тумбочке. Я посмотрел на время: пять ровно. До первого оставалось сорок семь минут. Потянулся к телефону и отключил все три.

Пусть спит.

Встал, ушел в свою квартиру через плед. Сел на край кровати, взял блокнот с тумбочки, уже по привычке, рука сама нашла. Открыл на странице с правилами. Прочитал:«Не смотреть на соседку. Совсем» .«Особенно во сне» . Зачеркнутое«Не проходить через плед без необходимости» .«Если придет – я буду дома» .

Долго смотрел на все это.

Потом написал в самом верху страницы, над всеми правилами:

«Вот ты и попал, Макаров».

Закрыл блокнот.

* * *

Я думал о Юльке из параллельного класса. Мне было семнадцать, ей шестнадцать, и я был уверен, что это навсегда, с той абсолютной уверенностью, которая бывает только в семнадцать лет и не предполагает никаких сомнений в собственной правоте.

Через полгода Юлька с родителями переехала. Я переживал это с месяц, потом поступил в военное училище и понял, что жизнь гораздо шире, чем казалось в школе.

Думал о Веронике. Дочке начальника полка, красивой, умной, привыкшей к тому, что на нее обращают внимание. Мне было двадцать два, я был уверен в себе и совершенно не уверен в том, что делаю. Вероника нашла кого-то из гражданских, с квартирой в Москве и предсказуемым графиком работы. Если подумать, правильный выбор.

Думал о Свете – своей первой жене. Это была не ошибка, а искреннее намерение, которое столкнулось с обстоятельствами, оказавшимися сильнее намерения. Она ждала. Долго ждала: три года, пять лет, семь. Потом перестала.

Позвонила и сказала:«Миша, я больше не могу жить в казенных квартирах и ждать звонка, которого может и не быть. Или быть, но мне сообщат, где забрать твой труп» . Я сказал:«Понимаю» . Она сказала:«Прости» . Я сказал:«Не за что» . Это была правда.

После Светы прошло несколько лет, в течение которых у меня были женщины, но ничего такого, о чем стоило бы писать в блокноте.

И вот.

Снова вернулся в Квартиру Марии, сел на кровать, смотрел на рыжие волосы на белой наволочке, на руку, протянутую к тому месту, где только что был я. Она потянулась во сне, нащупала пустоту и чуть нахмурилась, не просыпаясь.

Влюбился , – сказал себе. Не как открытие – как констатация факта, который существовал уже давно, просто я предпочитал его не замечать.

Не как в Юльку, там было семнадцать лет и абсолютная безосновательная уверенность. Не как в Веронику, там было самолюбие и желание добиться своего. Не как в Свету, там было тепло, искренность, но в конечном счете этого было недостаточно для того, что я представлял собой как человек.

Иначе.