Это было странно. Не потому, что неприятно, а потому, что непривычно. Я не из тех, кто улыбается в одиночестве, глядя в стену. Это не входило ни в какие правила и никак не вязалось с образом дисциплинированного подполковника с блокнотом для оперативных заметок.

Но факт оставался фактом: я сидел у себя на кухне, слушал, как за стеной смеется моя женщина –моя , это слово само собой всплыло в голове, и я не стал его убирать, и мне было хорошо.

Просто хорошо. Без условий.

В последний раз такое было… попытался вспомнить, но не смог. Может, и не было такого чистого ощущения.

Служба давала другое: азарт, смысл, усталость, которая ощущалась как правильная. Отношения давали тепло и боль утраты в разных пропорциях. Но вот этого – сидеть на кухне с кофе, слышать смех за стеной и знать, что вечером будет ресторан, а потом мы вернемся сюда, и завтра снова три будильника в шесть сорок семь, и это не проблема, а расписание.

Забронировал столик еще утром, пока Маша была в душе. Хорошее место, не пафосное, но с нормальной едой и нормальной тишиной, где можно разговаривать, не повышая голоса. Потому что нам было о чем поговорить. Не через плед, не через стикеры, не в перерывах между сексом, которого было через край. Нормально. За столом, с едой, глядя друг другу в глаза.

Хотел знать, где она выросла, почему выбрала историю, почему именно учитель, что было до Олега и почему она хранит плед, который бабушка связала двадцать лет назад. Мелочи, о которых не спросишь через дыру в стене, но которые складываются в образ человека.

Я хотел узнать ее как человека. Не как соседку, не как рыжую с тремя будильниками, не как женщину, от которой я три недели подряд спасался отжиманиями.

Как свою.

* * *

В половине четвертого голоса за стеной стали ближе, они явно переместились в коридор.

– Он тебе нравится? – спрашивала подруга. – Ну правда, Маш.

Пауза.

– Таня, – сказала Маша.

– Ну?

Еще одна пауза. Дольше.

– Да, – сказала Маша. Тихо, но я услышал. – Очень.

Поставил кружку на стол. За стеной подруга что-то еще говорила: быстро, воодушевленно, Маша смеялась и перебивала ее. Потом дверь, шаги на лестнице, тишина.

Потом плед качнулся.

Маша прошла через него на мою кухню, уже в своем халате, волосы убраны, со своей кружкой. Встала у стола. Посмотрела на меня.

– Слышал? – спросила.

– Стены тонкие, – сказал.

Она смотрела на меня с таким выражением лица, которое я за три недели так и не научился до конца понимать: что-то среднее между серьезным и смешным, между осторожным и решительным.

– Ресторан в восемь.

– Я знаю, ты говорил.

– Одевайся потеплее, на улице еще холодно.

– Михаил Давидович, – сказала она, – мне двадцать четыре года, я умею одеваться.

– Надень берет.

Пауза.

– Какой берет?

– Красный. Тот, что был на тебе в пятницу утром.

Она долго смотрела на меня.

– Ты запомнил берет?

– Я запомнил все, – и это тоже была правда, простая и без прикрас.

Маша поставила кружку на стол. Сделала шаг ко мне. Встала близко, ближе, чем нужно для разговора о беретах и ресторане, посмотрела на меня снизу вверх тем взглядом, от которого мои правила в блокноте рассыпались в хронологическом порядке.

– Рыжик.

– Ты первый начал.

Взял ее за руку, усадил себе на колени.

За окном было восьмое марта, пять часов дня, первый по-настоящему весенний свет. Где-то в ванной висел плед с ромбами, скоро его снимут, скоро придут мастера и восстановят стену, и все станет как прежде: две отдельные квартиры с нормальной звукоизоляцией.

Но сейчас плед висел. И дыра была общая. И Маша сидела у меня на коленях стояла и смотрела так, что я понял: стена – это просто стена. Ее можно починить.

А то, что рухнуло вместе с ней, чинить не надо.

Вот ты и влип, Макаров , – подумал снова.

И был с этим совершенно, окончательно и бесповоротно согласен.

Эпилог

Стену так и не починили.

Управляющая компания прислала письмо. Официальное, с печатью, с формулировкой «в связи с пересмотром сметной документации и уточнением объема финансирования сроки проведения ремонтных работ переносятся на неопределенный срок». Я прочла это письмо, посмотрела на плед с ромбами, который по-прежнему висел в проломе, и убрала письмо в ящик стола.

Михаил прочитал свой экземпляр, убрал его в папку и ничего не сказал. Мы оба сделали вид, что очень расстроены. Конец марта выглядит так.

Первый будильник звенит в шесть сорок семь, это моя традиция, мой ритуал, часть меня. Михаил просыпается за три секунды до звонка, до сих пор не понимаю, как он это делает. Тянется через меня, выключает будильник. Не будит, не ворчит, просто выключает. Потом кладет руку обратно. Тяжело, привычно, как кладут что-то на свое место.

Делаю вид, что сплю. Он знает, что я не сплю. Это наша маленькая игра, у которой нет названия, да и не нужно.