Второй будильник он выключает так же: молча, не открывая глаз. Третий я выключаю сама, потому что в половине седьмого утра в последний день марта за окном уже светло, и этот свет пробивается сквозь шторы.

Есть что-то невероятно правильное в том, чтобы лежать в этом свете, ощущая на себе тяжелую горячую руку, и слушать, как за окном начинается новый день.

– Рыжик.

– М.

– Пора.

– Нет.

Пауза, чувствую, что он улыбается, не вижу, он лежит у меня за спиной, но чувствую. За три недели я научилась чувствовать его улыбку кожей, и это, наверное, самое странное и самое точное из всего, что со мной происходило.

– У тебя первый урок в восемь тридцать.

– Знаю.

– До школы двадцать минут.

– Знаю.

– Маша.

– Еще пять минут.

Он молчит три секунды. Потом переворачивает меня к себе, без предупреждения, одним движением, с той методичной уверенностью, с которой он делает все. Смотрит сверху вниз с выражением человека, принявшего решение.

Пять минут не получится , – успеваю подумать.

Не получается.

Его губы находят мои почти сразу, жадно, как будто все это время он сдерживал себя и теперь разрешение наконец получено. Выгибаюсь ему навстречу, пальцы впиваются в его плечи, ногти оставляют следы, которые он даже не замечает.

Миша низко, коротко, почти неслышно рычит мне в рот, но этот звук проходит через меня электрическим разрядом от горла до самого низа живота.

Рука Михаила скользит вниз по моему бедру, задирает край футболки (его футболки, которую я надела вместо пижамы), и вот уже пальцы между ног, где я уже давно мокрая, от одного только его запаха, от тяжести его тела, от того, как он смотрит.

Он не дразнит, не медлит: два пальца входят сразу, глубоко, я задыхаюсь в его поцелуй, кусаю его губу сильнее, чем хотела.

– Тише, Рыжик, – выдыхает мне в губы, но сам двигается быстрее, жестче, подстраиваясь под мой ритм, который я уже не контролирую. – Не могу… – почти плачу, потому что это слишком. Слишком хорошо, слишком много, слишком он.

Он убирает руку, я скулю от потери, буквально скулю, как обиженный котенок. Михаил улыбается той самой редкой, опасной улыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.

Облизывает свои пальцы, которые только что были во мне. Одним движением стягивает с себя боксеры, а потом и с меня все, что осталось. Раздвигаю ноги сама, торопливо, бесстыдно, он входит, одним долгим, медленным толчком, до самого конца, пока наши бедра не соприкасаются плотно, до дрожи.

Мы замираем на секунду. Оба. Он внутри меня, горячий, твердый, я обхватываю его ногами, притягиваю ближе, ближе, пока между нами не остается ни миллиметра воздуха.

Его лоб упирается в мой, дыхание тяжелое, рваное.

– Маша… – выдыхает, в этом одном слове – все: и как сильно он меня хочет, и как долго ждал, и как боится спугнуть, и как уже не может остановиться.

А потом он начинает двигаться.

Сначала медленно, глубоко, каждый раз выходя почти полностью и возвращаясь до упора, так, что я чувствую каждую вену, каждый изгиб его члена, каждый удар его сердца внутри себя.

Потом быстрее. Жестче.

Кровать скрипит, изголовье стучит о стену, но мне уже все равно. Я цепляюсь за его спину, царапаю, шепчу бессвязное:

– Миша, пожалуйста… еще… сильнее..

Он дает мне все, что я прошу, и даже больше.

Приподнимается, упирается на колени, ладонями поддерживает меня под ягодицы. Начинает насаживать меня на себя, точно, уверенно, безжалостно. Я выгибаюсь дугой, задыхаюсь, имя его рвется из горла почти криком, но он ловит мой рот своим, глушит звук, пьет мой стон, как будто это последнее, что ему нужно в этой жизни.

Оргазм приходит не волной, а ударом. Резким, оглушающим, будто внутри взорвалось что-то слишком яркое. Я сжимаюсь вокруг него, тело бьет крупная дрожь. Слезы текут по вискам в волосы, а он продолжает двигаться сквозь мой оргазм, сквозь мою пульсацию, пока сам не срывается.

Короткий, хриплый стон прямо мне в шею, рваные толчки, горячие вспышки внутри, его пальцы впиваются в мои бедра так, что точно останутся синяки.

Мы сидим, тяжело дыша. Он все еще во мне, не спешит выходить. Глажу его по мокрой спине, целую в висок, в скулу, в уголок рта. Он поднимает голову, смотрит. Глаза темные, почти черные от того, что только что было.

– Я люблю тебя, – говорит тихо, хрипло, прямо в мои губы.

И на этот раз я не молчу.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу в ответ, и слезы текут снова, но уже другие.

Он целует их, одну за другой, не отводя взгляда.

Потом батарея.

Валентина Степановна стучит деликатно, в два удара, как бы предупреждая, а не осуждая. Утыкаюсь лицом Мише в плечо и тихо смеюсь, чтобы не было слышно, хотя, учитывая толщину здешних стен, все равно слышно.

– Она нас ненавидит… – Она нас любит, – говорит Михаил. – Поэтому и стучит, а не в управляющую компанию.