Я почувствовала, как внутри закипает злость. Я потратила три часа. Меня крутили, вертели, мазали какими-то маслами, укладывали каждый волосок, а он просто говорит «нет»?

— Ну что в этот раз не так, а? — я развернулась к нему всем корпусом, и ткань платья, похожая на жидкое серебро, скользнула по коже. — Цвет не тот? Фасон не тот? Или у тебя настроение испортилось, и ты решил отыграться на моем гардеробе?

— Посмотри на себя, Кира, — он указал на зеркало, его голос был сухим и жестким. — Ты понимаешь, куда мы идем? Это ужин в честь юбилея фонда. Там будут партнеры отца, старейшины, инвесторы. Люди, для которых слово «традиции» — не пустой звук.

— И что? — я скрестила руки на груди. — Ты нанял меня не для того, чтобы я им чай разливала в парандже.

— Я нанял тебя играть роль моей жены, а не танцовщицы из закрытого клуба, — рыкнул он, подходя вплотную. — У моей семьи есть определенные рамки. Это платье… оно переходит все границы. Спина голая до поясницы. Разрез такой, что при ходьбе видно то, что видеть не должен никто, кроме мужа. Это вульгарно, Ветрова. Это плевок в лицо моему отцу.

— Ах, вульгарно? — я шагнула к нему, зло прищурившись. — А притащить фальшивую невесту, чтобы позлить бывшую — это не вульгарно? Это верх этикета?

— Не путай стратегию и провокацию, — парировал он. — Я хочу, чтобы они видели в тебе соперницу, сильную фигуру. А в этом, — он пренебрежительно махнул рукой в мою сторону, — они увидят только то, что ты продаешься. И решат, что у меня нет вкуса, раз я позволил своей женщине выйти в таком виде.

Он был консервативен до мозга костей. Я вдруг отчетливо это поняла. Весь этот лоск, современный бизнес, — всё это было на поверхности. А внутри сидел суровый восточный мужчина, которого воспитывали в строгости. Ему было стыдно. Не за меня — за себя. Что он «допустил» такое.

Но черта с два я пойду переодеваться в какое-нибудь скромное платьице.

— Тагиров, послушай меня, — я говорила жестко, чеканя слова. — Ты можешь сколько угодно играть в моралиста, но давай будем честными. Если я надену закрытое черное платье в пол, знаешь, что скажет Регина? Она скажет: «Бедная девочка, Дамир ее совсем забил». Она посмотрит на меня с жалостью. А твой брат Карим решит, что я серая мышь, которой легко управлять.

— Пусть думают, что хотят, — процедил Дамир, но я видела, что он слушает.

— Нет! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Ты платишь мне за результат. Ты хочешь, чтобы Регина задохнулась от яда? Чтобы твой отец понял, что ты никого не слушаешь и делаешь что хочешь?

Я подошла к зеркалу и встала рядом с ним, глядя на нас двоих.

— Посмотри. Это платье не вульгарное. Оно опасное. Оно дорогое. Оно кричит о том, что мне плевать на их мнение. И что тебе плевать на их правила. Если ты приведешь скромницу — ты подтвердишь, что боишься осуждения семьи. Если ты приведешь меня в этом — ты покажешь, что ты здесь главный хищник и взял самое лучшее, не спрашивая разрешения.

Дамир молчал. Он смотрел в зеркало, на мое отражение. Его челюсти были сжаты так, что ходили желваки. Я видела борьбу в его глазах. Традиции против амбиций. Воспитание против желания утереть нос всем родственникам.

— Они сожрут тебя взглядами, — наконец произнес он глухо. — Каждый старый извращенец за этим столом будет пялиться. Тебе самой будет комфортно?

— Мне плевать, — я усмехнулась, поворачиваясь к нему. — Я актриса, Дамир. Это костюм. А когда они будут пялиться, знаешь, что они будут думать?

— Что ты, должно быть, чертовски крут, раз такая женщина стоит рядом с тобой и смотрит на них как на грязь. Разве не этого ты хотел? Абсолютного доминирования?

Он перевел взгляд на меня. В его глазах все еще было раздражение, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Не желание, скорее, мрачное уважение к моей наглости.

Он тяжело выдохнул, проведя ладонью по лицу.

— Ты невыносима, — констатировал он.

— Это входило в прайс, — я пожала плечами, и бретелька платья опасно качнулась.

Дамир проследил за этим движением, нахмурился и резко снял с себя пиджак.

— Хорошо. Пойдешь в этом, — он шагнул ко мне и набросил свой пиджак мне на плечи. Тяжелая теплая ткань скрыла спину и плечи, сразу стало уютнее. — Но до входа в зал ты пиджак не снимешь. А за столом будешь сидеть так, чтобы ни один лишний сантиметр кожи не был виден.

— Ладно, папочка, — фыркнула я, поправляя огромный для меня пиджак. — Как скажешь.