Я совершенно не готов ворошить тот жуткий день, оставшийся в таком далеком прошлом. Поэтому я, как трус, резко меняю тему.

— Джексон — почти такой же говнюк, как и твой тренер, — бормочу я, уставившись в носки своих сапог. Моя ярость окончательно отступает перед суровой реальностью, в которой оказался Уокер. Из кроваво-красного мой мир окрасился в тускло-оранжевый. Я всё еще злюсь, но если заглянуть в самые темные закоулки моей души… разве не об этом я умолял судьбу все эти годы?

Снова увидеть его? Услышать его голос?

Он коротко и невесело усмехается, после чего потирает шею сзади под своей ковбойской шляпой.

— И что ты планируешь делать? — спрашиваю я, не уверенный, что действительно хочу услышать ответ.

— Вернусь в Техас, наверное, — отвечает он, вяло пожав плечами.

Боль в моей груди становится сильнее.

— Когда уезжаешь? — я прячу руки в карманы, чтобы удержать себя и не потянуться к нему. После вчерашней ночи я знаю, что он ответит на любое мое движение, но я просто не могу этого допустить. Я ведь до сих пор не оправился после того, как он бросил меня в первый раз.

Уокер снова приподнимает плечи, избегая моего взгляда:

— Может, завтра, раз уж в воскресенье я не выступаю. Надо будет еще до конца всё решить.

В заднем кармане джинсов пикает телефон. На автомате я достаю его. Как минимум, это хороший предлог, чтобы хоть немного оттянуть момент прощания.

 

Нокс:

Только что закончил с заказом. Взял ту откидную защелку, которую ты просил для твоей пародии на сарай. Ты еще на арене?

 

Феникс:

Да.

 

Нокс:

Буду через 15 минут.

 

Я убираю телефон обратно в задний карман и поднимаю глаза — Уокер пристально смотрит на меня.

— Кто-то важный? — спрашивает он.

Терпеть не могу то, что я не в состоянии разобрать: этот надрыв в его голосе из-за покалеченной руки или из-за мысли, что в моей жизни появился кто-то особенный. От второй мысли мне хочется горько рассмеяться в голос. Я сейчас даже имен не вспомню тех последних трех женщин, с которыми спал.

— Да так, приятель. Я ни с кем не встречаюсь. Похоже, у меня проблемы с тем, чтобы подпускать к себе людей, — я мысленно умоляю себя заткнуться к чертовой матери.

— Феникс, я…

Я перебиваю его:

— Забей. Да, я знаю. Историю не перепишешь. Забудь, что я сказал.

Ни один из нас, кажется, не хочет уходить, но в нашем хрупком состоянии мы просто не знаем, о чем еще говорить. Чтобы нарушить тишину, Уокер приподнимает свою сломанную руку:

— Сказали, операция не нужна, потому что смещения нет, но оно может появиться, если я снова упаду. — Он пытается пошевелить пальцами, но они настолько опухли, что едва дергаются. — Мне выдали съемный фиксатор вместо гипса. Врач сказал, что повидал слишком много ковбоев, которые сами срезают гипс, а от этого всё становится только хуже.

Я фыркаю, потому что прекрасно знаю: пациенты из нас хреновые.

— Ну да. В общем, делай, что говорят, и быстро поправишься.

Его здоровая рука поднимается, чтобы медленно, едва ощутимо коснуться моей щеки. Его слова звучат как шепот:

— Если бы только сердца заживали так же быстро, как кости, а?

Проклятье. Я не могу сдержаться и лащусь к его ладони. Его большой палец смещается, очерчивая мои губы, и, если не считать этого мимолетного движения, мы замираем на месте. Оба боимся разрушить это наваждение.

Нам нужно сказать друг другу так много вещей, но в это короткое мгновение мы позволяем себе просто выдохнуть с облегчением от того, что мы рядом. С каждой новой встречей становится всё очевиднее: то, что было между нами тогда, никуда не делось. И, возможно, я не единственный, кто все эти годы отчаянно пытался, но так и не смог отпустить.

Но то, что я сказал минуту назад, по-прежнему остается правдой. Это ничего не меняет.

Слишком быстро наше мгновение подходит к концу — из двери неподалеку с шумом вываливается парочка пьяных ковбоев. Они громко орут, ржут и обнимают своих девчонок.

Уокер опускает руку, и мы оба молчим, чтобы не привлекать к себе внимания. К тому времени как компания скрывается из виду, магия рассеивается, пусть даже я физически не могу сделать шаг назад и отойти от Уокера, как следовало бы.

— Скоро приедет тот мой друг, который писал. Поможет поставить новую защелку на дверь, которую мы с ним сваяли для сарая, — говорю я, глядя на его грудь. Слишком труслив, чтобы поднять глаза и встретиться с его взглядом, зная, что увижу там лишь боль и сожаление. — Так что мне, наверное, пора идти к стойлам, — добавляю я, мотнув головой себе за спину.

Он кивает:

— А мне пора поговорить с Джонасом и решить, что нам делать дальше.

Теперь моя очередь кивнуть.