Эдвин, стоявший у дерева, поднял левую бровь. Только одну. Она у него вообще жила отдельной жизнью и выражала всё, на что лицо принципиально не соглашалось: удивление, скепсис, недоумение. Сейчас это было именно недоумение.
— Оказывается, — сказала матушка, поворачиваясь к нему тем особенным тоном, каким матери сообщают новости, после которых дочерям хочется немедленно провалиться под землю, — наша Элизабет согласилась погостить у Кэмпбеллов. На два дня. И познакомиться с братом леди Драммонд. С мистером Грантом.
Ветер качнул ветку. Тень дрогнула на траве.
— Вот как, — сказал Эдвин.
Он оттолкнулся от ствола. Руки на груди остались скрещёнными, однако в пальцах что-то изменилось: они сильнее впились в рукава рубашки, костяшки едва заметно побелели.
— Это правда? — спросил он у меня.
И тут у меня кончилось терпение.
Я молчала в гостиной у Маргарет. Молчала, пока при мне обсуждали мою судьбу, мою репутацию, мою будущую полезность для брачного рынка и моё предполагаемое невежество в вопросах поцелуев. Молчала, пока леди Драммонд говорила «поторопиться», а Маргарет — «тень». Молчала так долго, что этого хватило бы на маленький подвиг.
— Да, лорд Уинтерботтом, — сказала я. — Это правда. Я согласилась. Потому что мне очень подробно объяснили, что молодая незамужняя девушка, живущая в доме холостого мужчины, бросает тень на его репутацию. Что люди говорят. Что мне следует поторопиться. И что вы, лорд Уинтерботтом, не женитесь лишь потому, что сначала хотите устроить мою судьбу. Следовательно, я мешаю вашему счастью. И если знакомство с братом леди Драммонд способно это исправить — что ж. Я познакомлюсь с братом леди Драммонд. С огромным удовольствием.
Я замолчала. Сердце у меня колотилось. Щёки горели. Ладонь под перчаткой — тоже.
Эдвин долго ничего не говорил. Так долго, что я успела внутренне отыграть назад каждое произнесённое слово и пожалеть о каждом по очереди.
Потом он разжал руки, опустил их вдоль тела и сказал тихо, очень ровно:
— Вам не следует спешить, мисс Макгрегор. Ваш брак — ваше дело. И он совершенно не влияет на мою жизнь.
Матушка, прищурилась тем самым прищуром, от которого мне всегда хотелось спрятаться за ближайший предмет мебели, и спросила почти ласково:
— Тогда почему вы не женитесь, Эдвин?
Повисла тяжёлая пауза. Листья над нами будто замерли. Даже ветер, кажется, перестал шевелиться.
— Я не отвечаю на вопросы личного характера, — сказал Эдвин.
И замолчал. Вообще-то он имел на это полное право. Его жизнь была его делом. Его причины — его тайной. Он не обязан был ничего объяснять ни матушке, ни мне, ни Маргарет, ни леди Драммонд, ни всем шотландским кумушкам разом.
Матушка вздохнула и отвернулась к дороге. Больше никто ничего не сказал, пока к нам не приехал Малькольм на собственной карете — большой, рыжей, слегка потрёпанной, как и всё в хозяйстве Кэмпбеллов, но крепкой и с четырьмя колёсами, каждое из которых, хвала небесам, находилось на положенном месте. Малькольм правил сам, восседая на козлах с видом человека, которому любые козлы идут как трон.
— Уинтерботтом! — заорал Малькольм ещё издали. — Живы? Целы? Миссис Макгрегор, дорогая, как вы? Мисс Макгрегор! Вот так приключение!
Он спрыгнул на землю и под ним буквально содрогнулся склон, потом он кинулся к матушке, помог ей подняться и усадил в карету. Потом повернулся ко мне, подмигнул, подал руку, затем от души хлопнул Эдвина по плечу — тот слегка качнулся, но устоял.
— Ну, поехали. Довезу в лучшем виде. А завтра, — он обернулся ко мне и улыбнулся шире некуда, — завтра я заберу мисс Элизабет, как мы условились. К обеду. Маргарет уже готовит комнату. И Грант приедет, я ему отписал.
Эдвин сидел напротив меня и смотрел в окно. Лицо у него оставалось неподвижным, безупречно спокойным. Но я уже научилась замечать мелочи. Челюсть у него сжалась. Едва заметно. Так сжимают зубы люди, которым есть что сказать, но они не позволяют словам выйти наружу.
Малькольм, кажется, ничего не заметил и мы тронулись.
Матушке становилось хуже. Жара, дорога, тревога, разговор под дубом — всё навалилось разом. Она держалась только из упрямства, а упрямства у Макгрегоров хватало на целую провинцию.
Но к тому времени, когда мы подъехали к дому Уинтерботтома, ей стало совсем худо.
В обморок она не упала. До этого, к счастью, не дошло. Но когда Эдвин открыл дверцу и подал ей руку, она просто не смогла подняться. Попыталась и не смогла. Откинулась назад и закрыла глаза. Лицо у неё сделалось серым.
— Доктора, — коротко сказал Эдвин.
Доктор приехал через час. Или через два. Или через вечность — времени я больше не чувствовала.
Он осмотрел матушку, пощупал пульс, выслушал дыхание по старинке, приложив ухо к груди, и вынес приговор: перегрев, переутомление, слабость сердца. Прописал покой. Постельный режим. И кровопускание.
Кровопускание могло снизить давление, рассудила я. А оно у неё могло быть высоким из-за веса и жары.
Доктор закончил, перевязал руку, велел ставить холодные компрессы, давать бульон и беречь больную от волнений. Потом уехал.