Она общая. Туалет — тоже.
Перегородки тонкие.
Каждый звук слышен.
Чисто, холодно, строго.
Я раздеваюсь, включаю воду. И вздрагиваю. Едва тёплая струя обжигает кожу прохладой. Но этого достаточно, чтобы смыть грязь.
Через минуту вода становится холодной. Ещё через полминуты — ледяной.
Я выскакиваю, стуча зубами, натягиваю одежду на влажное тело. От этого холод только злее.
Курсантки уже возвращаются с занятий.
Идут мимо, бросая на меня взгляды, как на случайно залетевшего воробья.
Я быстро возвращаюсь в комнату, пытаясь высушить волосы полотенцем, когда дверь внезапно распахивается.
Одна за другой в казарму входят хозяйки секции.
Воздух сразу тяжелеет, будто температура падает на несколько градусов.
Они движутся уверенно, как те, кто знает своё место на вершине. Те, кто на плацу стоит впереди — плечом к плечу с авангардом и крылатыми, обступают мою кровать, создавая кольцо, из которого не уйти.
И смотрят на меня.
На ту, кто весь прошлый год стояла в самом хвосте построений. На слабое звено, неважный хвост колонны, которое по нелепой случайности занесло в их сектор.
И от их молчаливых взглядов становится ясно: здесь слабых не терпят, и неважно какое у тебя происхождение.
Их форма темно-вишнёвого цвета с золотыми нашивками, лица каменные, а взгляды не выражают ничего. Закалка отменная.
— А-ну встань, — выходит одна из них самая высокая и сухая как ветка.
Я делаю вдох и медленно поднимаюсь расправляя плечи. Волосы мокрыми спутанными хвостом перекинуты через плечо, в отличие от них я выгляжу несобранной.
Поэтому я промолчала.
Молчание — мой единственный щит.
— С какого курса? — разглядев меня полностью спрашивает.
— Из тыловиков.
Кто-то из девушек скептически фыркнул, остальные просто смотрели как на неведомого зверька не зная можно ли дергать его за усы. Чего-то они опасались. Хотя понятно, приютскую забросили в элитное подразделение неспроста.
— Почему тебя перевели в пехоту?
— Этот вопрос стоит задать главному командованию.
Я могла бы соврать, могла бы оправдаться… но поняла — любое слово даст им повод давить сильнее.
Она прищуривает взгляд, карих глаз. Смотрит на меня как на букашку, но сдаваться я больше не хочу.
Я устала быть той, кого списывают. Если судьба забросила меня в Красную зону — я буду стоять на ногах.
— Значит, по приказу начальства, — делает вывод и с циничной ухмылкой кивает. — Всё понятно.
— Это же сестра Аурелии Лебланд, похоже перетягивает сестренку к себе, — делает кто-то предположение.
— Смеёшься? Аурелия на дух не переносит свою младшенькую из приюта, — отвечает рослая.
И тут Аурелия постаралась испортит мне имя, и я только для этого давала повод раньше. Но не теперь. Теперь мне всё становится ясным. Здесь меня не ждут, и причины моего появления всем неприятны. Пусть так, но я больше не буду вести себя, как её служанка.
Рослая делает ещё один шаг и смотрит прямо в глаза, я выдерживаю её взгляд, ни на секунду не сдавая позиции. Нельзя показывать свою слабость я это знаю. Пусть придётся до крови натирать ноги от сапог.
— Ладно, живи пока, как там тебя, Дирсти.
Рослая отступает, остальные движутся за ней.
Я осторожно выпускаю воздух из лёгких — почти незаметный выдох облегчения.
Но едва я опускаюсь на кровать, слышу, как позади бросают вполголоса:
— Всё только начинается.
— Её проверят.
— Долго не протянет.
Их шаги расходятся по казарме, а у меня по спине пробегает холод.
И почему-то мне кажется: они не успокоились. И просто ждут, когда выключат свет.
Весь оставшийся вечер я не могла расслабиться, ожидая что меня вот-вот прижмут к стенке и начнут что-то делать, например отрезать волосы, или колоть под ногти иголки. Но всё было тихо, девушки вели себя спокойно и казалась забыли обо мне вовсе.
Свет выключили строго по расписанию, к этому времени они все были готовы ко сну. Спокойные, дисциплинированные, почти неразговорчивые, суровые курсанты КАВМ.
Ложась спать, я всё-таки прихватываю с собой канцелярские ножницы — на всякий случай. Глаз я так и не сомкнула, отвернувшись к стене прислушиваюсь к каждому шороху и дыханию, вздрагиваю когда кто-то переворачивается на своей койке скрипя пружинами.
Утро наступило резко и неожиданно, в четыре утра прозвучал громкий сигнал как при тревоге, от непривычки я подскакиваю, кажется, всё-таки провалившись в беспокойное полузабытье.
По расписанию — утреннее построение на плацу.
За окнами уже слышен низкие, вибрирующие басы офицеров — они перекатываются по каменному двору, как грохот в горах.
По этому голосу сразу понятно: здесь не терпят медлительных.
Я ещё не привыкла к новой обстановке, всё делаю вслепую — и потому быстрее, чем умею.