Согреться я не успела хотя в мобиле было очень тепло и вылезать снова под дождь мне не хотелось.
И всё-таки пришлось.
Кругом тихо, никто не видит нас кроме караула.
Александр молча проводит меня лестницами и коридорами, и я вновь оказываюсь в ректорской приёмной.
Не постучав адъютант открыл мне дверь в кабинет, слишком неожиданно: я думал мне дадут время немного прийти в себе, да хотя бы высохнуть немного. Но нет.
У меня сердце на миг замирает. Не знаю чего ожидать, почему я снова здесь. Хочу убежать куда-нибудь подальше, но разве мне позволит он.
А ещё мне очень холодно, пальцы ледяные, и я безумно устала. И хочу есть.
Снова ком давит в горле.
Собрав весь свой боевой дух на который я ещё была способна, я делаю шаг внутрь.
Астервуд не отстал.
— Доставил в целости и сохранности, — отчитывается он, и получает в ответ тяжёлый мрачный взгляд главнокомандующего.
Морстейн медленно поднимается с кресла, и воздух в кабинете будто становится плотнее.
Мундир с золотыми эполетами висел на одном плече — небрежно, демонстративно уверенно, как и весь его вид.
А вот я была совсем ничем не прикрыта.
Он не делает ни шага — просто стоит и смотрит. Несколько долгих секунд. Слишком долгих.
Его взгляд скользит по мне сверху вниз: намокшие волосы, бледное лицо, дрожащие пальцы, мокрый гражданский костюм, прилипает к телу.
И я чувствую, как из меня уходит последнее — сила, злость, остатки гордости. Всё растворяется под этим холодным вниманием.
На его лице — ничего. Ни тени эмоции. Только лед и сталь.
— Можешь идти, — командует безжалостный монстр своему помощнику.
— Зачем вы вернули меня, офицер? И что за бумага которую я подписала? — задаю вопрос, когда дверь за мной закрывается.
Я вдруг ощущаю, что вместе с ним ушла последняя иллюзия безопасности.
— Как ты не моймёшь приютская, что вопросы задаю здесь я, а ты отвечаешь.
Делаю медленный вдох, чуть сжимая челюсти, не показывая ни единой своей эмоции. Жду.
Рэммел Морстейн давит взглядом, играет со мной в переглядки, я стою смирно, и если бы была курсантом, но кто я теперь здесь — игрушка, вещь которую можно вышвырнуть, а можно вернуть?
— Это была проверка, Франческа Дирсти.
Слова оставляют легкий звон в воздухе.
Ресницы вздрагивают — единственная реакция. Больше он ничего не увидит.
— И ты её прошла.
— Простите… я не понимаю, — мой голос холодный и сердитый.
— Что тут непонятного, курсант? — его голос холоден, ровен. — Ты утверждаешь, что не врёшь и действуешь только из чувства долга и чести. Неожиданно… для такой, как ты.
Сжимаю кулаки.
— Я не привык выбрасывать ресурсы, даже сомнительные. Задатки есть. Значит, будет результат. Закроешь долг — у тебя будет работа в штабе. Будешь прислуживать мне. Думаю, к этому ты приучена, — меряет презрительным взглядом и берет лист бумаги с моей подписью. — Ты продолжишь учёбу. Тебя переведут в пехотную гвардию. Получишь новую форму, место в казарме красной зоны, — делает паузу, возвращая на меня взгляд. — Ты — худшая в потоке. Но я сделаю из тебя достойную боевую единицу. Буду тренировать лично. Добьюсь, что ты поставишь щит без накопителя.
Я не двигаюсь. Только глухие удары сердца выдают то, что во мне кипит.
— Ты будешь в моём подчинении. Вот что ты подписала, не читая. Это третий условие твоего выбора, Дирсти, — делает паузу и добавляет с иронией: — Тактическое мышление — ноль. Магическая безграмотность. Дисциплина — хуже некуда. Эмоциональная нестабильность. Презрение к субординации. И при этом — амбиции, не подкреплённые ни навыком, ни выдержкой, даже перечислять не буду твои недостатки. И я их исправлю.
Пауза. Его взгляд тяжёл, как пресс.
— Вопросы?
Я смотрю куда-то в пространство за его плечом. Губы сжаты. Во мне нет ни покорности, ни страха — только пустота, натянутая струна, готовая лопнуть.
— Никак нет, майор, — говорю я ровным, безэмоциональным голосом.
И именно в эту секунду я понимаю: он всё забрал — даже право на возражение.
Но одного он у меня не отнял.
“Только одно, майор: как же сильно я вас ненавижу”.
14.
Рэммел
Она вышла.
Дверь захлопнулась с такой резкостью, будто низшая осмелилась щёлкнуть кнутом у дракона перед носом.
Я провожу ладонью по лицу, стирая след её взгляда.
Слишком прямого. Слишком наглого. Того, в котором страх вязался со злостью, а под всем этим шипело порохом упрямство.
Гордая, неуместная прямота.
Чёртова приютская.
И именно это дерзновение раздражало сильнее всего. Как может никчёмный, слабый зверёк смотреть так?..
И почему этот взгляд взрывает?
Через пару минут дверь снова открывается.
Алекс входит как к себе, с привычной ухмылкой.