Внутри — полумрак, пронизанный мягким золотом свечей.
Позолота на стенах дышит светом, зеркала и полированные панели отражают движение огня. Воздух густ, пряный, напоённый смесью благовоний; звучит негромкая музыка — низкие, завораживающие тона будто поглощают, затягивают внутрь.
Здесь не кричат. Здесь шепчут. И от этого становится только страшнее.
Мы поднимаемся по лестнице, ступая по ковру, делающему шаги почти неслышными.
Всё это похоже на храм удовольствий и власти. Дорого, безупречно, но в этой красоте — хищный блеск, будто всё здесь создано, чтобы испытать, сколько ты выдержишь, прежде чем забудешь, кто ты есть.
И кем ты была до этого шага.
Мэйрин оборачивается, на губах лёгкая улыбка.
В коридоре, по которому мы идём, много людей — точнее, девушек. Никто не обращает на нас внимания, каждая озабочена лишь своим отражением и делом. Я никого не знаю. И меня тоже видят впервые.
Это странно успокаивает.
Здесь я — никто. А значит, могу быть кем угодно.
Мэйрин открывает одну из дверей, и мы оказываемся в небольшой комнате — не такой роскошной, как зал, но и здесь те же бархатные стены, дорогие занавески и мягкая мебель. Зеркала в золотых рамах, туалетные столики, усыпанные флаконами, шкатулками и мелочами сугубо женскими.
— Раздевайся, — забирает она у меня сумку. — Вон там ширма, я подам тебе костюм.
— Костюм?
— Ну конечно, не в этом же пойдём в зал, — смеётся.
Я не отвечаю. Потому что если начну говорить — сбегу.
Не верю, что я согласилась на это, но отступать уже некуда.
Захожу за ширму и берусь за пуговицы.
Костюм, который мне подала Мэйрин, сложно было назвать одеждой. Тонкий шёлк облегал каждый изгиб тела, льнул к талии и бёдрам, струился, как жидкое золото, неприлично коротким подолом юбки, едва прикрывая резинку чулок.
Это не форма. Это вызов.
— Ну как, подошло? — интересуется Мэйрин.
— Я не могу в этом выйти.
Мэйрин резко сворачивает ширму, и приглушённый свет падает на меня.
— Ничего себе красотка, — округляет глаза. — Оно в самую пору. Шикарно, — оценивает.
Сама она уже была в таком же наряде, но тёплого, янтарного цвета. И то же самое я могла сказать о ней: несмотря на откровенный крой, курсантка притягивала взгляд.
— Ничего не нахожу шикарного. В этом мне нужно выйти на люди, — хватаюсь за подол, чтобы снять. — Может, есть что-то другое, более закрытое?
— Перестань, — останавливает Мэйрин. — Это просто с непривычки. Поверь, там такие дамы в зале, что к своему наряду ты скоро привыкнешь.
Она замолкает, подступает ближе и несколькими движениями распускает мою скромную причёску.
— Франческа, да ты просто… рождена для света. Смотри, какие локоны, какой блеск. Идеально.
Её слова пугают больше, чем успокаивают.
— Теперь всё… а нет, не всё. Это обязательно, — протягивает белые шёлковые перчатки и маску с позолотой вокруг выреза глаз, сверкающую, изящную.
Мэйрин надевает свою, скрывая шрам на щеке. Теперь её не узнать — она похожа на хищницу: гибкую, уверенную, опасную.
— Ночь пройдёт быстро, ты не заметишь, — говорит она, поворачиваясь к столику. Берёт четырёхугольную бутылку, наливает янтарную жидкость в два стакана и протягивает один мне. — Для храбрости.
— Нет, спасибо, — отказываюсь.
— Один глоточек, всего лишь. Поверь, будет легче.
Я колеблюсь. Но чего я так боюсь? Это просто работа. Специфическая — но я всего лишь одна из обслуги, не больше.
Я делаю это не ради удовольствия. Я делаю это, чтобы выжить.
Беру стакан. Мэйрин чокается краешком о стекло и делает глоток. Я повторяю за ней.
Жидкость обжигает горло и тяжёлым комом падает в желудок. Почти мгновенно становится тепло, волна мягко расходится по телу.
Напряжение чуть отступает. Совсем немного.
Взгляд Мэйрин блестит. Я представляю, как выгляжу сама — и, пожалуй, лучше не смотреться в зеркало. Хватает того, как я себя ощущаю.
«Это всего лишь на один вечер», — твержу себе.
Я получу деньги и смогу заплатить за другую комнату.
А завтра снова стану собой.
Ткань льнёт к коже, шёлк будто дышит вместе со мной. Когда я делаю шаг, он мягко скользит по телу — и вдруг мне становится странно легко.
В коридоре я краем глаза замечаю своё отражение в зеркале — свет падает на плечо, на ключицу, на блеск маски.
Я не отвожу взгляда от своего отражения.
Это не я. Но, возможно, сегодня мне нужно быть именно такой.
— Идём, — торопит Мэйрин.
Мы выходим из комнаты, и на меня обрушивается тёплый, густой букет дорогих ароматов и бархатных голосов. В груди начинает пульсировать что-то странно-волнующее и тревожащее одновременно.
Словно я переступила границу, за которой привычные правила больше не работают.