А дальше происходит что-то, что не поддаётся объяснению. Меня будто накрывает и подхватывает мощной волной — смесь эмоций, выпитого твейна и странного жара, охватившего меня всю, срывает остатки контроля и швыряет вперёд, в его объятия.
Его пальцы впиваются в моё тело жадно, требовательно, узнавая мою податливость. По коже бежит дрожь, спина выгибается, а внутри всё пылает и немеет одновременно.
— Зачем ты пришла второй раз? — спрашивает он, прерываясь, тяжело дыша мне в губы. Его голос ровный, опасно спокойный, но в серых глазах — шторм и что-то звериное, пугающее и то, чему я почему-то не могу не подчиняться.
— Что?.. — теряюсь, туман застилает ум. Я совершенно не могу ни думать, ни двигаться, словно пламя, зажатое в тисках льда.
Давление на моём бедре слишком откровенное, чтобы не понимать, чего он хочет… Рэммел Морстейн.
Паника бьётся, пытаясь прорваться сквозь туман, но мой голос и тело будто запаздывают, не успевают за разумом.
Характерный треск, резкий, как ломающийся лёд: сильные пальцы мужчины рвут резинку чулка, властно впиваются в бедро под лёгкой тканью юбки, оставляя болезненные следы.
Я задыхаюсь.
Его кожа — как раскалённое железо. Я всё же делаю судорожный вдох — и тонy, когда твёрдые губы теперь впиваются в изгиб моей шеи: жадно, горячо, не оставляя возможности отступить.
Всё плывёт — прямо в пропасть.
Я открываю глаза и вижу себя в огромном зеркале на противоположной стене.
И не узнаю.
Припухшие губы горят слишком ярко и вызывающе, словно спелая ягода — запретный, готовый плод греха.
Глаза затуманенные, потемневшие до цвета грозовой ночи. На щеках — нежный румянец, будто от жаркого солнца, а волосы струятся по плечам, как жидкое золото — живые, распущенные, чужие.
Я перевожу взгляд на него — и дыхание застревает в горле.
Он надо мной. Высокий. Тяжёлый.
От него исходит сила и власть, от которой не спрятаться и не сбежать.
Я в его руках — как хрупкий распустившийся цветок: тёплый, живой, слишком откровенно реагирующий на каждое его движение.
Он — шторм. Может сделать что угодно: раздавить или…
И эта мысль пугает и притягивает одновременно.
Останови это, Франческа , — кричу себе.
— Отпустите меня, слышите! — упираюсь ладонями в его широкие плечи.
Он дышит тяжело, горячо, и воздух между нами буквально вибрирует, натянутый, как струна.
Сердце грохочет, кровь шумит в ушах, всё расплывается.
Он нависает и вдыхает запах моих волос — долго, напряжённо, будто пытается что-то понять.
И вдруг его пальцы медленно разжимаются.
В наступившей тишине слышно только, как я судорожно дышу.
Он снова вдыхает запах моих волос — глубоко, хищно.
А в следующий миг резко срывает с меня маску.
И замирает.
Его взгляд становится сплошным льдом.
— Франческа Дирсти. Как я сразу не догадался, — произносит он, и его голос, низкий и грудной, обволакивает.
Моё имя звучит в его устах обвинением, которое я сама себе подписала.
Реальность накатывает с новой силой: оглушительная музыка, приглушённый гул голосов, а на моей коже, на губах — всё ещё пылают следы его прикосновений.
Тело пульсирует. Дыхание перехватывает. Сердце падает в ту самую бездну, в которую он столкнул меня одним лишь движением губ.
— Отдайте! — я инстинктивно хватаю маску, пытаясь вернуть себе хоть каплю защиты, будто этот кусок бархата способен что-то исправить.
Но он уже всё увидел.
Успел разглядеть каждую черту моего лица, пока я стояла разоблаченная в ступоре.
Я вырываюсь — не помню как, просто рванула прочь, пока ноги несли сами.
Выскакиваю на лестницу — музыка бьёт в виски, но я бегу, будто за мной могут погнаться, будто его взгляд всё ещё держит меня за горло.
Я прячусь за тяжёлую вельветовую штору, в нише между колонн, прижимаюсь спиной к бархатной обивке и пытаюсь отдышаться.
Что я наделала?
Что я позволила?
Ноги подкашиваются, в бёдрах пульсирует горячим, ноющим ощущением, и всё тело накрывает липкий, всепоглощающий стыд.
Я ответила ему…
Ему. Рэммелу Морстейну. Ректору. Дракону. Тому, от кого нужно бежать без оглядки — и к кому почему-то тянет.
Перед глазами плывёт. Я вспоминаю, как он прижал меня к холодному зеркалу, а я… ответила. Льнула, растекалась по его рукам, тонула в его поцелуе, ощущая властные, твёрдые мужские губы
И снова — этот жар, непозволительно сладкий, разливающийся по телу.
Что он со мной сделал? И что со мной происходит? Почему на каждый его жест тело так отчаянно отвечало, будто узнавало его, будто только и жаждало этого? Я ведь не должна.
Я не имею права.
Как стыдно.
А следом накатывает ледяная волна: что теперь будет?
Пальцы всё ещё дрожат, сводит судорогой, когда я сжимаю маску. Тошнота от страха смешивается со сладкой, тёплой тяжестью где-то глубоко внутри, там, куда я не хочу заглядывать.