Где-то на самом дне меня воротит от того, что я прошу шанс у того, кто лишил меня жизни, но иначе нельзя. Я действительно стану пустым местом, если его не получу. Эти стервы не должны ликовать, думая, что сумели вытравить меня из Академии.
— И верните мне мои вещи, пожалуйста, — хрипло произношу я, чувствуя, как давит в висках. Он не должен читать мой дневник. Это будет проигрыш.
— Странно, — после короткой паузы говорит он.
Его голос слишком спокоен, и от этого по телу бегут мурашки.
— Неожиданно встретить такое упрямство в столь… невзрачной оболочке. Франческа Дирсти. Девочка из приюта, получившая счастливый билет. Серая мышка, которую до этого момента даже не замечали. Ты всерьёз считаешь, что сможешь тягаться с теми, кто рождён завоёвывать небо? Шанс дают тем, у кого есть что предложить. Что можешь предложить ты, кроме упрямства и жалких попыток казаться сильнее, чем ты есть на самом деле?
Какой же он подонок.
Как я была слепа, не замечая за красивой маской это безжалостное чудовище.
— Довольно унижений, майор. Я уже достаточно выслушала, — делаю глубокий вдох, пытаясь сфокусировать внезапно поплывшее зрение. — Страх — роскошь. А у меня его больше нет. Либо вы даёте мне шанс, либо… я сама…
И в этот момент всё вокруг будто меркнет. Я вязну, словно в трясине. Воздух тяжелеет, становится густым, я подношу руку ко лбу, надеясь, что это пройдёт, — но под пальцами вдруг вспыхивает слабое свечение, будто тонкая золотая нить пытается вырваться наружу.
Что за…
Я чувствую, как дрогнул воздух, а взгляд ректора — холодный и стальной — впервые теряет непрошибаемую уверенность.
А потом всё рушится — мгновенно, бесшумно.
Сознание вернулось ко мне ледяными брызгами на лице. Я ахнула, инстинктивно дёрнувшись, и с трудом разлепила веки.
Первое, что я увидела, — мужскую руку в безупречно отутюженном чёрном рукаве и стакан в сильных пальцах.
Что случилось?
Память выдала обрывки: золотая вспышка под пальцами, мутная тяжесть в груди.
Дорогой запах прогоняет тяжесть из головы. Горьковатая полынь и дым смешиваются с тёплым, почти животным оттенком кожи и сандала, обволакивают, как бархатный шнур. Я даже не понимаю, когда успела оказаться в этой густой, чужой близости.
Я впиваюсь пальцами в холодную кожу подлокотников кресла, в котором очнулась, пытаясь вернуть себе хоть какую-то опору.
— Вам уже лучше? — раздаётся совсем рядом низкий, отточенный голос.
Морстейн слишком близко. Катастрофически близко — настолько, что я различаю все оттенки серого с синеватым отливом в его радужках. И в этих глазах стеклянная маска трескается на долю секунды, следя за каждым моим вдохом.
Мой взгляд — настороженно-злой.
— Не прикасайтесь ко мне, — вжимаюсь в спинку кресла, инстинктивно впиваясь ногтями в кожу, будто готова вспороть её до мяса. Тёплый тон золотого свечения эхом отдаётся в каждой части тела, словно подтверждает, что я могу это сделать. Но это обман. Это не может быть вспыхнувший резерв, по крайней мере не так быстро.
«О нет…» — обрушивается следом дикий страх. Неужели это она — метка?
Меня окатывает холодным потом, придавливая, будто глыбой льда. Внутренняя паника накатывает новой волной, когда я оглядываю себя.
Мой галстук ослаблен, а первые две пуговицы на груди расстёгнуты. Я помню абсолютно точно: застегивала все. До единой, когда собиралась сюда.
Я не даю ему увидеть страх, который всё-таки был. Один-единственный страх — появление метки. И связь с этим монстром.
Морстейн рассматривает меня, как рассматривают некорректно работающий механизм. Или он просто привык, что девушки млеют от его внимания и бросаются на шею?
— Успокойтесь, курсант Дирсти. Если бы я собирался вас касаться, — вы бы не гадали об этом, — раздражённо бросает он, и в голосе звенят железные нотки.
Тяжёлый хрустальный стакан с остатками воды он ставит на столешницу со стуком, небрежным движением, в котором читаются годы привычки командовать.
Я сжимаю ткань на груди и вытираю капли воды со щеки. Без смущения. Спокойно. Хотя всё внутри клокочет от злости, и выдаёт меня напряжённое дыхание.
Его пальцы, всё ещё лежащие на подлокотнике кресла, едва заметно двигаются на миллиметр, оставляя глубокие вмятины в твёрдой коже.
— Тогда отойдите от меня, — предупреждаю я.
На его лице дёргается один-единственный мускул — сдержанный тик, тут же взятый под железный контроль.
Он отстраняется наконец и отступает, отворачиваясь к окну.
— Приведите себя в порядок, — командует. — Вы здесь для того, чтобы отвечать за свои поступки, а не разыгрывать дешёвые мелодрамы.
Ректор возвращается к столу и занимает кресло, забывая обо мне в одно мгновение, увлекаясь документами.