Безупречным жестом её пальцы соткали в воздухе льняного цвета оковы, которые защёлкнулись на моих запястьях обжигающими ледяными браслетами. Холод проник до костей. Они не ограничивали движения, но не позволяли мне применить магическую силу, что в данный момент и так было почти невозможно.
— Ваши вещи, — прозвучало, так же без эмоций и чувства сострадания.
Авангардская сила, и всё же — вещи.
Сердце рухнуло в пропасть, превратившись в ледяное ядро.
— Зачем мне делать это? Это же верх идиотизма, — жалкая попытка возразить сорвалась на хриплый вопль.
— Меня не волнует, что у вас в голове. Вы были одна в комнате. Вещи на стол, — её голос окреп. — Или вам есть что скрывать?
Я сжимаю зубы до боли, ощущая приближение солёных слёз. Любое сопротивление окончится для меня плохо.
С дрожью в руках я опрокинула содержимое сумки на стол: учебники, исписанный блокнот, карандаши, скромный набор предметов гигиены. И накопитель.
Комендант взяла сканер. Каждое её движение было отточено и оскорбительно. Она водила сканером по вещам так, словно ждала найти магическую бомбу, а не жалкий скарб недоаристократки. Затем принялась за форму, которую я постирала. Ткань скрипела в её руках, а её взгляд ясно читал: «Ты недостойна этой одежды».
И вот она добралась до сумки. Всё моё тело напряглось, словно натянутая струна. Вовремя я избавилась от фотографии… Волна облегчения с примесью стыда обожгла меня, стоило только представить, если бы она её обнаружила.
Каждый предмет она разглядывала с унизительной въедливостью. Потом её пальцы остановились на дневнике.
Я замираю. И не шевелюсь.
Комендантша, взглянув на меня с той же въедливостью, ловит каждую мою малейшую реакцию. Не комендант, а какой-то полицейский.
Я облегчённо выдыхаю, когда дневник упал обратно в кучу вещей.
Не найдя ничего, она небрежно смахнула мой скромный скарб обратно в сумку.
— Постойте, это же мои вещи! — вырвалось у меня, когда она направилась к шкафу.
— Ваши вещи останутся здесь. До выяснения обстоятельств.
Стискиваю зубы. Бессилие захлестнуло меня мутной, солёной волной. Я ничего не могла сделать. Абсолютно ничего, чтобы их вернуть себе.
Вернулись дежурные, доложив о том, что остальные комнаты в порядке. Но это меня не спасает. И на этом она не остановилась и приказала проверить всё.
— А её, — поворачивается ко мне, — проведите в изолятор, пусть будет там до утра, — бросает дежурным.
***
Всю ночь я не спала, ворочалась с боку на бок в пустом, с холодными стенами и полом, лишённом мебели, кроме узкой койки, изоляторе.
— Как преступница, — усмехаюсь.
Мысли гонялись по кругу. Кто? Кто это сделал? Лицемерные стервятники из общей спальни? Или… пальцы сами собой сжались в кулаки… Аурелия? Нет, леди Лебланд не станет марать свои безупречные руки.
Стали бы так рисковать Кристин, Ликия и Эдит? Тоже сомнительно.
Выходит, что это всё-таки моя сестра. Так или иначе, в скором времени я об этом узнаю, а пока.
Пока на меня направили гнев вышестоящих. Чем это всё закончится, мне известно.
Отчислением.
И гигантский счёт за ущерб.
Отец… я сжала веки, пытаясь загнать обратно предательскую влагу. Лебланд великодушно признал безродную найдёныша, но открестится от скандальной воровки и хулиганки с той же лёгкостью.
Накрываю ладонями лицо.
Вот и всё. Моя учёба на этом закончена. Стоило мне лишь сделать другой выбор, как всё повернулось снова в пропасть.
Кусаю губы и разворачиваюсь, утыкаясь лицо в подушку.
Идеальный финал для идиотки, что поселилась во мне с того дня.
С того дня, когда я впервые увидела его.
Портрет в парадной галерее. Холодные глаза, в которых читалась вселенная. Один взгляд — и мой мир перевернулся. Я узнала его.
Касаюсь пальцами места над грудью, где появилась метка, которую он стёр.
У меня ни с кем не было близости. Подруги в приюте хихикали, делились историями про «ту самую ночь» — у кого, где, с кем. Для них это был почти традицией, способ отметить совершеннолетие. А я… мне было нечего рассказать.
Не потому что не могла, а потому что не хотела. Не хотела так. Провести ночь с первым встречным, только чтобы «не отставать», — шло вразрез со всем, во что я верила.
Я всегда чувствовала: это должно быть по любви.
Наивно? Наверное. Глупо? Может быть. Но я не могла переступить через себя — даже тогда, когда все вокруг уже давно сделали это.
А потом всё изменилось: я попала к отцу и поступила в Академию.
Всё началось с этой злосчастной фотографии. Войдя в стены Академии и увидев на портрете ректора его глаза, я словно рухнула в бездну — и одновременно расправила крылья. Это было попадание прямо в цель, даже по неживому взгляду. Я узнала эту связь, хотя не понимала, что именно узнаю.
Потом была церемония начала учебного года. Он вышел к трибуне, и всё поплыло.