Я резко поднимаюсь, застёгиваю пуговицы — каждую, затягиваю галстук. Движения чёткие, строевые. Пальцы перестают дрожать. Я разглаживаю рукава, поправляю волосы. Вдыхаю глубже.
Его взгляд соскальзывает с бумаг и медленно поднимается.
На долю секунды задерживается на моих бёдрах. Наши глаза сталкиваются.
Воздух между нами натянут, как струна, готовая лопнуть.
Сейчас он скажет, что я ни на что не годна, и отчислит. Мысленно я уже смиряюсь: шансов нет. Подняться — тоже.
— Значит так, Франческа Дирсти.
Я сдерживаю выдох, сжимая до боли кулаки, чтобы ни одна эмоция не проскользнула на моём лице.
— До тех пор, пока вы не отработаете материальный ущерб, ваше пребывание здесь висит на волоске. Сумму и условия отработки узнаете у коменданта Кнокстон.
Он произносит это так, будто выносит приговор, а не предлагает вариант.
— Она обеспечит вам всю необходимую дисциплину.
Он медленно проходится по мне взглядом, будто оценивая дешёвый товар.
— Я даю вам шанс. Не надейтесь подтянуть учёбу — вам хватит сил лишь на доказательство собственной невиновности. У вас есть время до конца полугодия. Если не докажете — после закрытия долга будете отчислены. Всё ясно, курсант?
— А если докажу, что не виновата?
— Вам возместят всё вдвойне, — с напряжением отвечает он.
— И я смогу остаться учиться дальше?
— Если подтянете баллы.
Голос холодный, без единой нотки снисхождения. Если этот мерзавец надеялся, что я упаду в ноги и буду благодарить за его «щедрость», то жестоко просчитался.
Главное — что я пока остаюсь.
— Я поняла, майор. Могу идти?
Он бросает на меня колючий взгляд — в нём читается лёгкое раздражение от моей уверенности.
— Иди.
— Могу я забрать свои учебники и тетради?
Небрежный взгляд-разрешение.
Подхожу к столу и беру в руки накопитель.
— Без накопителя.
Ответ словно удар — выбивает дыхание. Без накопителя я не смогу и недели — не то что продержаться полугодие. И этот мерзавец прекрасно это знает. По сути он хочет оставить меня прислугой.
— Хорошо, — отвечаю спокойно, как будто меня не лишили сейчас самой главной вещи учащегося.
Он смотрит так, будто ожидал другого: мольбы, уговоров, сломленной покорности. Больше ни за что никогда не дам ему этого — не позволю наслаждаться моей реакцией. Он именно этого и ждёт.
Я чувствую прохладу накопителя в руке в последний раз. Сердце невольно сжимается от мысли расставания. Он был моей незаменимой силой… пусть я и делилась с Аурелией, но…
Я не позволяю чувствам разорвать меня. Хладнокровно откладываю его в сторону.
Быстро собираю вещи в сумку, больше не медля.
Жест рукой к виску — и я уже поворачиваюсь, оставляя ящера за спиной. Но его взгляд — тяжёлый, прилипчивый, как смола — впивается мне в лопатки, сковывает плечи. Я делаю шаг, чтобы покинуть кабинет.
— Франческа Дирсти.
Внутри всё сжимается в ледяной ком.
Что ему ещё нужно?
Я резко разворачиваюсь — и сумка со всего размаху задевает бок стакана.
Тот срывается с края стола, летит вниз, и я успеваю лишь вдохнуть.
У хрусталя не было бы ни единого шанса.
Тело срабатывает само.
Рука метнулась вниз, пальцы поймали холодное стекло за миг до удара.
Тишина после этого звякает в ушах.
Со стуком ставлю стакан обратно на стол.
Медленно разворачиваюсь, прикладывая неимоверные усилия, чтобы сохранить безразличное выражение лица.
Зато его лицо приобретает странное выражение интереса и напряжения.
— Работу для вас буду назначать лично я. Чтобы убедиться, что вы прикладываете достаточно усилий для искупления своей… неловкости.
В его голосе звучит та же ядовитая сладость, что и в словах о «шансе». Да, он определённо получал удовольствие от этой ситуации.
Какой же он всё-таки гад.
7.
Врываюсь в казарменную комнату. Бросив вещи на кровать, запираюсь в душевой.
Высокомерный гад. Изверг. Драконий выродок. Как же я его ненавижу! До дрожи. До скрежета в зубах.
НЕНАВИЖУ.
Жестокий, аморальный тип, не способный ни на какие чувства.
Он даже не стал слушать, не спросил, что на самом деле произошло — только ставил ультиматумы и унижал. Как я могла этого не видеть раньше?
А как бы я смогла, если я даже не решалась приблизиться — да что там, дышать не могла при виде его. Его мужественная красота, статность, сила, притягательность делали из меня безмозглую идиотку. Я даже не задумывалась, какой он внутри: грубый, холодный, жестокий.
Дёргаю галстук, расслабляя узел, и открываю кран. Вода бьёт холодными струями, разлетается по кафелю, брызжет на руки и запястья. Я умываюсь, будто хочу смыть с себя его присутствие: небрежный взгляд, ледяной голос — всё.
Ледяная вода режет кожу, заставляя дышать чаще. И именно от этого дыхание возвращается.