Дорога к главному корпусу почти стёрлась из памяти. Кажется, я просто шла — и вот уже стою в приёмной. Здесь всё дышит властью: строгие линии, зеркальная полировка пола, запах дорогой древесины и магии. Казалось, само пространство подчинено чьей-то воле.
Я чувствовала себя мошкой, случайно залетевшей в королевский зал.
Я никогда не привыкла к роскоши, даже в доме Лебландов — там она тоже казалась чужой. И сейчас ощущение вернулось, сдавливая грудь.
В ожидании я пытаюсь отвлечься, рассматривая интерьер: тёмные благородные оттенки — холодно-коричневый, серый, приглушённо-зелёный. Холодные цвета, как дорогие ткани, говорят о статусе. На стенах — грамоты, ордена, знамения Академии, добавляющие помещению вес солидности. Здесь даже воздух пропитан свободой — той, что тебе не принадлежит.
— Курсант Дирсти, — в приёмную входит координатор. — Проходите.
Дрожь пробегает по всему телу. Как бы я ни готовилась, я не готова. Не к этой встрече.
Я поправляю китель. И вдруг, словно молния, вспыхивает мысль:
А что, если жестокого ректора тоже вернуло назад?
6.
— Дирсти, курсант, что за задержка? Вы меня слышите? Входите, — настойчиво повторяет координатор.
Я часто моргаю, пытаясь собраться.
— Да… минутку. Извините, — с запинкой отвечаю я и спешу войти внутрь.
На обдумывание совсем не остаётся времени. Как я раньше до этого не додумалась? Если нас связала истинная метка, то это вполне возможно. Но тогда ректор бы уже отреагировал — немедленно исключил бы меня.
А что, если всё это — тщательно подготовленная провокация, чтобы создать нужное впечатление у окружающих?
Нет. Рэммел Морстейн — человек с безупречной репутацией, олицетворение стальной дисциплины. Он не стал бы опускаться до подобных интриг.
Или… всё-таки мог?
Меня захватывает эта мысль, и я оказываюсь в плену плотной, почти ощутимой ауры драконьего величия. Воздух словно становится гуще, вибрирует, каждый вдох даётся с трудом. Сердце колотится в груди так сильно, словно пытается вырваться на свободу.
Мужчина, отвергнувший свою истинную пару, сидит за рабочим столом.
Роскошное кожаное кресло, внушительный стол, отполированное до зеркального блеска дерево — всё в этом кабинете казалось продолжением его самого. Его власти. Его сущности.
Я невольно рассматриваю его.
На плечах — строгий, безупречно подогнанный мундир с драконьими эполетами, подчёркивающий силу и власть. Широкие плечи, безукоризненная осанка, чёткие, словно выточенные черты лица. Тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад, отливают холодным блеском.
Он был центром этой комнаты — бесчувственным, идеальным и опасным.
От царящей в кабинете прохлады кожа покрывается мурашками, а лицо будто обжигает колючим снегом.
Морстейн не обращает на вошедшую ни малейшего внимания — он занят бумагами, будто меня здесь не существует.
Я нервно сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Тело помнит всё — боль, ужас, дрожь. Оно меня не слушается.
На мгновение взгляд цепляется за стол у окна — там лежит мой рюкзак.
Сердце болезненно сжимается.
— Курсант, вам известно, по какой причине вы здесь? — его голос, низкий и холодный, наполняет пространство так, словно он стоит прямо за моей спиной.
Я поднимаю на него взгляд.
Серые, словно отполированное серебро, глаза — глубокие, дорогие, с тем блеском, что обычно скрывается в запертых сокровищницах. Тёмные, ровные брови, словно нарисованные углём. Губы — сдержанные, правильные, привыкшие отдавать приказы, даже не произнося имени.
Я ищу в них хоть малейшее подтверждение своим подозрениям — но там лишь безупречная выдержка, закалённая сталь без единой трещины.
— Да, известно, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь, спрятавшуюся глубоко внутри.
— Что ж, — он наконец отрывается от документов, откидывается на спинку кресла и смотрит на меня так, словно я — нечто недостойное его внимания, — тогда я жду объяснений по поводу произошедшего.
— Постарайтесь, курсант, меня убедить. Хоть в чём-нибудь.
Пространство кабинета сжимается, становится тесным и душным. Воздух застыл, пропитанный запахом старого воска и безжалостной власти.
— Чтобы я не отчислил вас прямо сейчас, Франческа Дирсти, — его голос негромкий, но каждый звук врезается в сознание, как выстрел. — И почему вы не приветствуете по форме?
Он намеренно использует фамилию моей матери, напоминая о происхождении. Для него я навсегда останусь никем.
— Простите, майор Морстейн, я не успела сориентироваться, — салют идеален, но голос звучит слабее, чем хотелось бы.
Я слышу, как воздух с шипением втягивается в его лёгкие.
Он медленно, почти лениво поднимается из-за стола — и пространство действительно сжимается. Его плечи заслоняют свет. Отступать некуда: сзади стена, холодная и равнодушная, как он сам.