— Да, ваша светлость, — шепотом ответила она. — Нам казалось… что на этот раз он не переживет ночь.

Кайрен молчал.

В тишине треснул уголек в камине. За окном ветер бросил в стекло сухой снег.

— Выйди, — сказал он Асте.

Женщина не шелохнулась.

— Останься у двери, — вмешалась Ева. — Если у него начнется новый приступ, я не собираюсь тратить время на поиски рук.

Кайрен перевел на нее взгляд.

— Вы приказываете в моем доме?

— Пока в вашем доме ребенку хватает воздуха только потому, что кто-то рискнул приказать вместо вас, — ответила Ева.

Вот теперь он действительно разозлился.

Не вспыхнул. Не повысил голос. Но воздух в комнате будто стал плотнее. На одну страшную секунду Еве показалось, что холод от окна смешался с чем-то иным — древним, хищным, не человеческим. В глубине светлых глаз мелькнул отблеск не просто ярости, а силы, которую человек в себе удерживает не из вежливости, а из привычки не тратить ее по мелочам.

Дракон.

Ева почувствовала это не рассудком — телом. Той частью, что всегда первой узнает опасность.

И все равно не отвела взгляда.

Кайрен шагнул ближе. Настолько, что теперь между ними оставалось меньше вытянутой руки.

— Вы слишком быстро освоились для женщины, которая еще вчера рыдала над письмом и просила не отсылать ее на север, — произнес он тихо.

Фраза ударила под дых. Не потому, что была несправедливой. Потому что принадлежала не ей. Эвелине. Чужой боли, чужому унижению, отголосок которого до сих пор шевелился в памяти, будто заживающая рана под тканью.

Ева медленно вдохнула.

— А вы слишком долго отсутствовали для человека, который теперь удивлен порядкам в собственном доме.

Это был удар в ответ. Точный. И, судя по тому, как на секунду сузились его глаза, достигший цели.

— Следите за языком, — сказал он.

— Как только вы начнете следить за тем, чем лечат вашего сына.

Он смотрел на нее несколько мгновений. Затем вдруг отступил. Не потому, что уступил. Скорее потому, что решил сменить оружие.

— Моего сына, — повторил он. — Значит, вам уже хватило одной ночи, чтобы разобраться, кто здесь кому кем приходится?

Ева уловила это сразу. Не вопрос о Мирене. Ловушка.

— Мне хватило одной ночи, чтобы увидеть мальчика, которого держат отдельно от дома, — сказала она ровно. — Если вы предпочитаете, чтобы я называла его иначе, начните с того, почему ему запрещали лечение.

Кайрен чуть склонил голову набок. Будто отмечал у себя в уме: уклонилась. Не совсем удачно, но не попалась.

— Никто не запрещал ему лечение.

— Тогда вы либо не знаете, что происходит под вашей крышей, либо лжете мне в лицо.

Аста у двери тихо охнула. Ева услышала это краем уха и тут же поняла, что перешла черту, за которой любой разумный человек в ее положении должен был бы остановиться.

Но останавливаться было поздно.

Кайрен не сводил с нее взгляда.

— Вы, похоже, забыли, с кем говорите.

— Нет. Я прекрасно помню, — ответила Ева. — С человеком, который велел оставить меня женой на бумаге и, вероятно, рассчитывал, что я буду сидеть тихо. Вот только вы прислали меня в дом, где ребенка лечат так, что к утру он едва дышит. Поэтому нет, я не забыла, с кем говорю. Я просто впервые вижу вас достаточно близко, чтобы спросить: это небрежность или намерение?

Последнее слово прозвучало опаснее, чем она хотела. Даже для нее самой.

Лицо Кайрена стало совершенно неподвижным. Не холодным — мертвенно спокойным. Именно так, Ева знала по прежней жизни, выглядят люди перед решением, которое может сломать чужую судьбу одним движением.

— Вон, — тихо сказал он.

На этот раз — Асте.

Сиделка вылетела за дверь, будто ей развязали ноги. Комната опустела окончательно.

Ева осталась одна напротив мужа, которого не знала, в мире, который не принадлежал ей, рядом с кроватью его больного сына.