Служанки замерли, их глаза расширились от ужаса. Фатма шагнула вперед, ее руки дрожали, когда она попыталась возразить:

– Госпожа, это традиция. Госпожа Хадидже выбрала его специально…

– Традиция? – я встала, чувствуя, как ярость разливается по венам, как огонь, сжигающий страх. – Это не традиция, это цепи! Вы думаете, я позволю зашить меня в этот саван, чтобы стать безвольной тенью Амира? Никогда!

Схватила платье, выдернув его из коробки. Ткань была холодной, скользкой, но я не чувствовала ничего, кроме гнева. Мои пальцы вцепились в высокий ворот, и я рванула его, разрывая шелк с хрустом, который эхом разнесся по комнате.

Служанки ахнули, Фатма прижала руку ко рту, но я не остановилась. Сорвала длинные рукава, обнажая плечи, разодрала ткань на груди, открывая декольте, которое кричало о моем бунте.

Жемчуг посыпался на пол, как слезы, но мне было плевать. Это было мое платье теперь – не их.

– Госпожа Элиф, что вы делаете?! – Фатма шагнула ко мне, ее голос дрожал. – Это платье… Госпожа Хадидже…

– Хадидже может подавиться своим платьем! – рявкнула, швырнув обрывки ткани на пол. – Или я иду так, или пусть ищут другую невесту.

Дверь распахнулась с такой силой, что стеклянные подвески на люстре задрожали. Хадидже-ханым стояла на пороге, ее глаза горели холодным огнем, а шелковый платок, идеально уложенный, казался короной. Она посмотрела на меня, на разорванное платье, на жемчуг, рассыпанный по мрамору, и ее губы сжались в тонкую линию.

– Как ты смеешь? – ее голос был как удар хлыста, резкий и властный. – Ты, девчонка с грязной кровью, смеешь осквернять традиции моего дома? Это платье – символ чести, а ты превращаешь его в тряпку!

Шагнула к ней, чувствуя, как дрожь в руках сменяется стальной решимостью. Мой гнев был сильнее страха, сильнее ее власти, сильнее всего, что этот дом пытался на меня навязать.

– Честь? Это не честь, Хадидже-ханым, это клетка! Вы думаете, я надену это и стану вашей марионеткой? Я свободная женщина и я не гнусь под вашими традициями! Если Амиру нужна жена, он получит меня такой, какая я есть, а не той, кем вы хотите меня видеть!

Ее глаза сузились, но я видела, как дрогнули пальцы, унизанные кольцами. Она не ожидала такого от меня. Служанки стояли, как статуи, не смея дышать, а я чувствовала, как воздух в комнате искрит, как перед грозой.

– Ты пожалеешь. Мой сын не потерпит такого неуважения.

– Тогда пусть ищет другую, у него еще есть время, – отрезала, скрестив руки на груди. – Но если он хочет меня, он получит меня такой. Уберите этот мусор, – я указала на обрывки платья, – и приведите это в порядок. Сделайте из него платье, достойное меня.

Хадидже смотрела на меня, как на ядовитую змею, которую не знает, как приручить. Она развернулась и вышла, ее шаги гулко отдавались по мрамору. Я знала, что это не конец – ее месть будет холодной и расчетливой, но в этот момент я победила. Маленькая победа, но моя.

Служанки, все еще дрожа, собрали обрывки ткани и поспешили прочь. Через час они вернулись с платьем – уже не тем что было раньше, а чем-то, что отражало меня. Шелк струился по телу, облегая фигуру, с открытыми плечами и глубоким декольте, подчеркивающим шею и ключицы. Подол был укорочен, чтобы не сковывать движений, а жемчуг, оставшийся от старого платья, был перешит в тонкий пояс.

Я посмотрела в зеркало и впервые за неделю почувствовала себя собой – современной, дерзкой, непокорной.

Служанки принесли завтрак – серебряный поднос с лепешками, йогуртом, медом и кофе, но я не притронулась к еде. Желудок был сжат, как кулак, а тошнота все еще подкатывала к горлу.

Вместо этого я надела ожерелье – подарок Амира, с рубинами, блестящими, как кровь, и гранитами, холодными, как его власть. Я не хотела его носить, но знала, что это оружие. Оно будет сверкать на моей шее, как вызов, как напоминание, что я не сломлена.

Турецкие традиции свадьбы окружали меня, как паутина. Утром состоялся обряд «кына геджеси» – ночь хны, когда женщины семьи Демиров собрались, чтобы нанести узоры хной на мои руки.

Я сидела, стиснув зубы, пока они пели старинные песни о любви и долге, а их пальцы оставляли на моей коже красноватые рисунки – символы плодородия и счастья. Я ненавидела каждую минуту этого ритуала, но молчала, сохраняя силы.

Позже был «гелин хамамы» – посещение хамама, где меня должны были очистить, как невесту, готовую к новой жизни. Вода, пар, запах розового масла – все это было красивым, но для меня пустым. Я не очищалась, я готовилась к войне.

К полудню дом наполнился гостями. Звуки музыкальных инструментов раздавались во внутреннем дворике, где слуги накрыли столы с традиционными угощениями. Красные ленты, символизирующие союз, висели на арках, а корзины с гранатами и инжиром украшали столы.

Все было пропитано традицией, но я видела за этим фасадом правду – я была трофеем Амира, а не невестой.