— Да. Что говорил Фэрбенкс? Что говорила я?

Грейсон нахмурился, пытаясь вспомнить.

— Он сказал что-то о том, что вы не можете выходить за меня замуж. Что я скучный, надменный болван. А вы сказали… Вы сказали: «Уходите. Завтра моя свадьба».

Она кивнула.

— А потом? Что было потом?

— Он сказал, что это ваш последний шанс. Что вы не можете выходить за меня замуж. Потом он попросил поцелуй. Один прощальный поцелуй. И вы… Вы поцеловали его.

Она закрыла глаза на секунду, потом снова открыла.

— Вы не спросили себя, почему я согласилась? — спросила она. — Вы не подумали, что меня могли шантажировать? Что у Фэрбенкса могло быть что-то на меня?

— Что? — переспросил Грейсон. — Что могло быть на вас у этого ничтожества?

— Не знаю, — решительно заявила Аурелия. — Но я обязательно узнаю.

Она встала, положила книгу на столик и подошла к окну. Грейсон смотрел на её спину — прямую и напряжённую.

— Вы говорите так, будто это была не вы, — вдруг произнёс Грейсон. — Будто вы не помните того, что произошло.

Она обернулась.

— Может быть, я и не помню, ваша светлость. Может быть, та Аурелия, которую вы знали, умерла в ту ночь. И теперь вы имеете дело с другой женщиной.

Грейсон встал и подошёл к ней. Они стояли у окна, и солнечный свет падал на их лица.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я — ваша жена, — ответила Аурелия. — И я хочу, чтобы наш брак был настоящим. Но для этого вы должны мне верить.

— Я не могу вам верить, — сказал Грейсон. — Я видел…

— Вы видели то, что вам показали, — перебила она. — теперь ответьте мне: откуда Фэрбенкс узнал, что вы будете в оранжерее в тот час?

Грейсон замер.

— Что?

— Откуда он узнал, что вы придёте? — повторила она. — Вы сказали, что пошли туда случайно. Что не планировали. Но Фэрбенкс был там. Он ждал. Он знал, что вы появитесь. Кто ему сказал?

Грейсон молчал. Он никогда не думал об этом. Он был так ослеплён яростью и болью, что не задал себе этого вопроса.

— Я не знаю, — произнёс он наконец.

— А я узнаю, — уверено заявила Аурелия. — И когда узнаю — вы мне поверите.

Она развернулась и вышла из библиотеки, оставив его одного.

Грейсон стоял у окна и смотрел в сад, где ветер гонял опавшие листья. Он думал о том, что она сказала. О Фэрбенксе, который ждал его в оранжерее. О том, кто мог предупредить художника.

Его мать? Нет, она была довольна этим браком. Его брат Эдмунд? Возможно. Эдмунд никогда не скрывал, что не хочет, чтобы у Грейсона появился наследник. Но Эдмунд был в Лондоне в ту ночь. Или нет?

Грейсон потёр виски. Голова болела всё сильнее.

Он вернулся к себе в спальню. Харрис уже приготовил всё для бритья — тазик с горячей водой, мыло, кисточку, опасную бритву с рукоятью из слоновой кости. Грейсон сел перед зеркалом, взбил пену и начал бриться. Медленно, тщательно, как делал каждое утро. Лезвие скользило по щекам и подбородку, снимая щетину, которая отросла за вчерашний день. Он смотрел на своё отражение — уставшие глаза, тени под ними, резкие морщины у рта. Он выглядел старше своих тридцати двух лет.

Закончив, он ополоснул лицо холодной водой, вытерся полотенцем и провёл рукой по гладкой коже. Так то лучше! Теперь он чувствовал себя человеком, а не опустившимся пьяницей.

Он решил, что ему нужно освежиться. В Блэквуд-Холле был бассейн. И не просто бассейн, а настоящий грот, вырубленный в скале, с подогревом от горячих источников. Его отец построил его много лет назад, вдохновившись римскими термами. Грейсон любил плавать там по утрам, особенно когда хотел остаться один.

Он вышел из спальни, прошёл по коридору, спустился в цокольный этаж. Здесь было прохладно и темно. Свечи горели только в нишах, отбрасывая слабый, дрожащий свет. Пол был каменным, и шаги гулко разносились по пустым залам.

Грот находился в конце длинного коридора, за тяжёлой дубовой дверью. Грейсон толкнул её и вошёл внутрь.

Воздух был влажным и тёплым, пахло известью и серой. Бассейн был выложен тёмно-зелёной мозаикой, вода в нём казалась чёрной, но на самом деле была прозрачной и чистой. Свет проникал через небольшие окна под самым потолком, и в этом свете капли на стенах блестели, как драгоценности.

Грейсон огляделся. В гроте никого не было. Он снял сюртук, аккуратно повесил его на крючок у входа. Потом стянул рубашку через голову. Ткань на мгновение задержалась на лице, и он вдохнул запах собственного тела, смешанный с запахом дыма и бренди. Он бросил рубашку на скамью рядом с висящим сюртуком. Затем снял сапоги, поставил их у стены. Бриджи и нижнее белье последовали за ними.