— Вы называете меня лгуньей, ваша светлость, — сказала я, и мой голос дрожал, но не от страха,а от злости. — А вы сами? Вы дали мне шанс объясниться? Вы спросили меня, что произошло? Вы хоть на минуту предположили, что я могла быть не виновата?

Он молчал. Только желваки ходили на его скулах.

— Нет, — продолжила я. — Вы просто развернулись и уехали. Вы оставили меня в чужом доме, с вашей матерью, которая смотрит на меня как на грязь под ногтями. Вы приехали сюда и устроили этот… Этот балаган. — Я обвела рукой гостиную. — И теперь вы стоите передо мной, пьяный, с бокалом в руке, и смеете называть меня лгуньей?

— Как вы смеете! — Он сделал ещё шаг, и теперь мы стояли так близко, что я видела отражение свечей в его глазах. — Вы приехали в мой дом, вы оскорбляете меня перед моими гостями, вы…

— Ваш дом? «-перебила я. — Это и дом тоже. Я ваша жена. Или вы забыли?

— Я ничего не забыл, — прошипел он. — Я не забыл, как вы стояли в оранжерее, как вы целовали этого… Этого маляра. Я не забыл, как вы смотрели на него. И я не забуду этого никогда.

— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем вы пришли в церковь? Зачем произносили клятвы?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде я увидела то, чего не ожидала. Боль. Настоящую, живую боль, которую он прятал за яростью и бренди.

— Потому что я — дурак, — сказал он тихо. — Потому что я надеялся, что смогу простить. Потому что я…-Он замолчал, сжал челюсти и отвернулся.

В гостиной по-прежнему было тихо. Гости замерли, глядя на нас. Женщины на диване притихли, прижавшись к своим кавалерам. Даже брюнетка опустила бутылку.

— Ваша светлость, — раздался голос дворецкого из коридора. — Комната для герцогини подготовлена.

Грейсон не оборачивался. Он смотрел в стену, на чучело лисы, которое скалилось в ответ.

— Вы можете остаться, — сказал он наконец. Голос его был ровным, почти безразличным, но я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих бокал. — У вас будет своя спальня. Вы не будете появляться в моём кабинете. Вы не будете вмешиваться в мои дела.

— А вы не будете меня оскорблять, — добавила я. — И не будете приказывать мне уехать. Я останусь здесь столько, сколько сочту нужным.

Он усмехнулся. Горько, одними уголками губ.

— Договорились.

— Договорились, — сказала я.

Я повернулась к выходу, но на пороге остановилась и обернулась.

Он стоял всё там же, у камина, в круге жёлтого света. Бокал в его руке дрожал или это у меня дрожали руки? Я не могла понять.

— Ваша светлость, — произнесла я. — Вы сегодня много выпили.

— А вам какое дело? — спросил он, не поворачиваясь.

— Никакого, — ответила я. — Просто завтра у вас будет болеть голова. А мне будет жаль, что мы не поговорили по-настоящему.

Я вышла.

В коридоре меня ждала Молли, белая как мел, прижимающая к груди саквояж.

— Ваша светлость, — прошептала она. — Вы живы?

— Жива, — ответила я. — И никуда отсюда не уезжаю. Проводите меня в мою комнату.

*****

Комната оказалась на втором этаже, в конце длинного коридора. Она была небольшой, но уютной. Камин, в котором уже горел огонь, кровать с пологом из тёмно-синего бархата, трюмо, платяной шкаф. У окна стояло кресло-качалка, а на столике — графин с водой и стакан.

Молли помогла мне раздеться, расшнуровала корсет, подала ночную сорочку из тонкого батиста. Я отпустила её, сказав, что справлюсь сама.

Оставшись одна, я подошла к окну.

Дождь всё ещё шёл. Внизу, под моими окнами, был сад — запущенный, тёмный, с голыми ветвями деревьев, которые хлестал ветер. Где-то в доме снова заиграли на фортепиано — теперь уже тише, словно музыкант устал или выпил лишнего.

Я слышала голоса, смех, звон бокалов. Грейсон продолжал веселиться со своими гостями, словно мой приезд ничего не изменил. Но я знала, что изменил. Я видела его лицо, когда он сказал «потому что я — дурак». Я видела боль в его глазах.

Он любил Аурелию. Ту, настоящую. И её предательство (или то, что он считал предательством) разбило его.

Но он не знал правды. И я не знала. Но я собиралась узнать.

Я села в кресло-качалку и закрыла глаза.

Прошло, наверное, около часа. Дождь стих, превратившись в мелкую морось. В доме постепенно затихали голоса. Гости, видимо, разошлись по комнатам или уснули прямо в гостиной. Фортепиано замолкло.

Я уже начала засыпать, когда услышала шаги в коридоре.

Тяжёлые, нетвёрдые, с паузами между шагами.

Я открыла глаза и села прямо. Сердце забилось быстрее.

Шаги приближались. Они остановились у моей двери.

Тишина. Я слышала тяжелое дыхание. чужое, с хрипотцой.

Потом дверь открылась.

Грейсон стоял на пороге.