Я увидела его впервые, но сразу поняла, кто это. Не потому, что кто-то сказал мне. Не потому, что я что-то вспомнила. Просто он смотрел на меня так, как может смотреть только мужчина, имеющий на это право. Собственнически. Враждебно. И в то же время в его взгляде было что-то ещё, чего я не могла разобрать, но что заставило моё сердце пропустить удар.

На нём не было сюртука, только белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывающая ключицы и начало груди, и тёмные бриджи. Волосы, тёмные и густые, падали на лоб небрежными прядями. Он был высоким, намного выше меня, и широкоплечим, с резкими чертами лица, которые в другом освещении могли бы показаться красивыми. Сейчас они казались просто опасными. Его глаза серые, с зеленоватым отливом, как море перед бурей — смотрели на меня из-под полуопущенных век, и в них не было ни капли тепла.

Он был пьян. Не так, чтобы не стоять на ногах, но достаточно, чтобы взгляд стал тяжёлым, а движения — резкими, как у человека, который с трудом сдерживает себя. Бокал в его руке был почти полным, но он не пил — просто сжимал его, словно искал опору.

— А это ещё кто? — спросил один из мужчин, тот, что сидел на диване с брюнеткой. Он прищурился, разглядывая меня, и его губы расплылись в пьяной ухмылке. — Новая игрушка, Грейсон? Признайся, ты заказал её по почте?

Кто-то засмеялся. Женщины захихикали. Блондинка на коленях у краснолицего даже захлопала в ладоши.

Грейсон не смеялся. Он смотрел на меня, и я смотрела на него, и между нами, через всю эту гостиную, наполненную дымом и чужим весельем, протянулась нить. Тонкая, звенящая, как струна, которую вот-вот перережут.

— Что вы здесь делаете? — спросил он. Голос был низким, хриплым, и в нём не было ни удивления, ни радости. Только холодная, ледяная ярость, приправленная бренди.

Я не знала, что произошло между ним и той женщиной, чьё тело я попала. Я не знала, почему он бросил её в день свадьбы. Я не знала, кто эти люди и почему они смеются надо мной.

Но я знала одно: я не собиралась стоять на пороге собственного дома как непрошеная гостья. И уж точно я не собиралась позволять какому-то пьяному герцогу запугать меня.

— Я приехала к мужу-сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Это считается преступлением?

На диване перестали смеяться. Брюнетка округлила глаза, и бутылка в её руке замерла на полпути к губам.

— К мужу? — переспросила она, поворачиваясь к Грейсону. — Так это же…

— Молчать! — бросил Грейсон, не глядя на неё. Он сделал шаг ко мне. — Я приказал вам оставаться в Хоторн-хаусе. Я ясно выразился.

— А я захотела приехать сюда, — сказала я, не двигаясь с места. — И, кажется, мои желания для меня важнее, чем ваши.

Он сделал ещё шаг. Теперь нас разделяло меньше трёх шагов. Я чувствовала запах бренди, исходивший от него, и запах дыма, въевшийся в его рубашку, и ещё что-то — мыло, дорогой одеколон, и чисто мужской запах, который заставил мои ноздри раздуться.

— Вы нарушили мой приказ, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только я. — Вы приехали без приглашения. Вы опозорите меня перед гостями.

— Это вы опозорили меня,ответила я так же тихо, чувствуя, как гнев поднимается в груди горячей волной. — Вы бросили меня в день свадьбы. Вы уехали, не сказав ни слова. Вы устроили здесь… Это — я повела рукой, обводя гостиную, развал на столе, женщин на коленях, пустые бутылки, — а я всего лишь приехала в дом своего мужа. Где, по закону, имею полное право находиться.

— Закон? — переспросил он, и в его голосе появилась насмешка. — Вы решили заговорить о законе? Вы, которая целовалась с другим мужчиной за день до свадьбы?

В гостиной стало тихо. Даже фортепиано, которое до этого бренчало где-то в углу, замолкло. Все смотрели на нас.

Я сжала кулаки под плащом.

— Я не знаю, что вы видели, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, что вам сказали. Но я знаю одно: вы не спросили меня. Вы не дали мне сказать ни слова. Вы вынесли приговор, даже не выслушав обвиняемую.

— А что тут слушать? — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только горечь. — Я видел своими глазами. Вы целовались с ним. Вы положили руки ему на плечи. Вы не сопротивлялись.

— А если меня заставили?спросила я. — Если мне угрожали? Если я сделала это не по своей воле?

Он замер. На его лице на мгновение мелькнуло что-то… Неуверенность? Сомнение? Но они тут же исчезли, сменённые прежней ледяной маской.

— Ложь, — сказал он. — Это всё пустые оправдания лгуньи!

Я шагнула к нему. Теперь нас разделял всего один шаг. Я чувствовала жар его тела, слышала его дыхание. Неровное, прерывистое.