«Вероятность отцовства: 99,99%».

Мир не перевернулся. Земля не разверзлась. Но внутри меня что-то окончательно и бесповоротно рухнуло, поднимая тучу вековой пыли.

Пять лет.

Пять лет моей жизни прошли в убеждении, что Полина — расчетливая дрянь, предавшая меня в самый уязвимый момент. Я вычеркнул ее, выжег каленым железом, заставил себя верить в ту ложь, которую мне подсунули. А в это время где-то в другом городе, в съемных квартирах или дешевых роддомах, она растила *моего* сына. Мою кровь. Мое продолжение.

Я встал и подошел к панорамному окну. Москва расстилалась внизу, суетливая и мелкая, как муравейник. Пять лет назад я выставил ее за дверь в холодную ночь. Я помнил ее взгляд — растерянный, полный боли и какого-то потустороннего ужаса. Тогда я принял это за страх разоблачения. Сейчас я понимал: она смотрела на меня как на монстра, потому что знала то, чего не знал я.

Она была беременна. И она ничего не сказала.

Яростная, обжигающая обида захлестнула меня. Как она посмела? Как она посмела лишить меня права видеть его первые шаги? Слышать первое слово? Она украла у меня сына! Она единолично решила, что я не достоин быть отцом.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Гнев был привычнее и понятнее, чем то щемящее чувство, которое проснулось в груди при воспоминании о маленьком мальчике с упрямым подбородком. Тимур. Его зовут Тимур.

— Олег, зайди, — бросил я в селектор, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мой начальник службы безопасности вошел через секунду. Он был единственным, кто видел меня в разные моменты, и сейчас он явно считал мое состояние по напряженным плечам.

— Да, Руслан Викторович?

— Ты собрал досье на ее окружение? На все эти годы? — я не оборачивался.

— Да. Авдеева жила скромно. Сначала в общежитии, потом снимала комнату. Работала на двух работах, пока доучивалась. Никаких постоянных мужчин. Единственный близкий человек — Мария Соколова, ее подруга. Помогает с ребенком.

— Значит, никого, — ядовито усмехнулся я. — Она была одна.

«И ты в этом виноват», — шепнул внутренний голос. Я заглушил его немедленно. Нет. Это она лгала. Это она скрывала.

— Вызывай юристов. Сафонова и его команду. Через час они должны быть в моей переговорной.

— Руслан Викторович, разрешите? — Олег замялся. — Вы планируете судебный иск?

— Я планирую забрать свое, Олег. Своего сына. И мне плевать, какие методы придется использовать.

***

Вечер опустился на город серым саваном. Я сидел в машине у ее дома уже час. Охрана, которую я приставил к подъезду, доложила: она дома. Карты заблокированы, ее выезды перекрыты. Я обрубил ей кислород, как хищник, загоняющий добычу в угол.

Но когда я поднялся на ее этаж и нажал на звонок, сердце предательски пропустило удар.

Полина открыла не сразу. Она долго смотрела в глазок, я чувствовал это. Когда дверь наконец распахнулась, на меня пахнуло ароматом домашней еды и детского мыла — запахами, которые были чужды моему стерильному миру.

Она выглядела измотанной. Под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный пучок. Но взгляд... Боже, этот взгляд. В нем была такая концентрация ненависти и защиты, что я на секунду замер.

— Ты не имеешь права здесь находиться, Руслан, — тихо сказала она, преграждая путь в квартиру. — Уходи. Иначе я вызову полицию.

— Вызывай, — я холодно усмехнулся, шагнув вперед и вынуждая ее отступить. — Посмотрим, как быстро они приедут на вызов к «неблагонадежной» матери, которая скрывает ребенка от законного отца.

Я прошел в гостиную. Тимура не было видно — видимо, она уложила его или спрятала в дальней комнате. Это было к лучшему. Я не хотел, чтобы он видел то, что сейчас произойдет.

Я выложил на стол результаты теста.

— Девяносто девять и девять, Полина. Игра окончена.

Она даже не взглянула на бумаги. Просто стояла, скрестив руки на груди, бледная, как мраморная статуя.

— И что теперь? — ее голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Пришел поглумиться? Или решишь, что этот ребенок — тоже часть «плана», который ты выдумал пять лет назад?

— Теперь я забираю его, — отрезал я, и мои слова упали между нами как гильотина.

Полина вскрикнула, прижав руку к губам.

— Что ты сказал?