— Ври больше! — фыркнула Раисат. — Это все Зарема подстроила. Сама брошь подбросила, а девушку обвинила. Мой Ахмед от Ибрагима слышал. Тот сам во всем сознался, бедный. Говорит, молчал, пока жена всю семью не разорила.

Зарема почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она схватилась за край прилавка.

— Не может быть, — не верила Зулейхат. — Зарема-то у нас всегда такой столп, такая гордая…

— Гордость до добра не доводит, — покачала головой Раисат. — Видела я ту девушку. Камилой, кажется, звали. Тихая, скромная. Глаза добрые. А Зарема ее просто сжила со свету. И сына своего заодно. Теперь он где-то в море болтается, один, несчастный. А она в своем большом доме сидит, одна, как перст. И поделом ей. Кто старое помянет, тому глаз вон.

Они прошли дальше, не заметив Зарему. Та стояла, не двигаясь, и слушала, как ее жизнь, ее репутация, все, что она так берегла, рассыпается в прах. Теперь все знали. Все осуждали ее. Шептались за спиной.

Она пошатнулась и побрела прочь с базара, не помня себя. Она шла по улице и ловила на себе взгляды соседей. Раньше в этих взглядах было уважение, даже страх. Теперь она видела в них только жалость и презрение.

Она вернулась домой и упала в кресло. В ушах у нее звенело: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Да, она помнила старое. Слишком хорошо помнила. Свои предрассудки. Свою слепую веру в то, что только чистая кровь имеет значение. И к чему это привело?

Вечером вернулся Ибрагим. Он был мрачнее тучи. Он молча прошел на кухню и сел за стол. Зарема робко подошла к нему.

— Ибрагим… я была сегодня на базаре. Я слышала… все знают. Все говорят.

Ибрагим поднял на нее усталые глаза.

— Ну и что? Ты думала, это можно скрыть? Правда всегда выплывает наружу. Рано или поздно.

— Но они… они меня презирают. Говорят, что я сама во всем виновата.

— А разве не так? — спросил он безразличным тоном.

— Да! — вырвалось у нее. Впервые она сказала это вслух без оправданий. — Да, я виновата! Я разрушила все! Но почему… почему они не понимают? Я же для семьи! Для сына!

Ибрагим горько усмехнулся.

— Для семьи? Посмотри на эту семью, Зарема. Где она? Где твой сын? Где твой муж, который когда-то любил тебя? Ты осталась одна. В своем большом, чистом доме. С своей правильностью. Довольна?

Он встал и посмотрел на нее с таким отвращением, что она почувствовала физическую боль.

— Ты знаешь, что я сегодня думал? Я думал о той девушке. О Камиле. О том, каково ей сейчас. Одной, в чужом городе. Без мужа, которого она любила. Без семьи. И знаешь что? Я пожалел ее. Впервые я пожалел ее, а не тебя. Потому что она стала жертвой. Жертвой твоей ненависти. А ты… ты просто палач. И тебе нечего жаловаться на одиночество. Ты его заслужила.

Он ушел в свою комнату и закрыл дверь. Зарема осталась одна на кухне. Слова мужа жгли ее, как раскаленное железо. «Пожалел ее, а не тебя». «Палач». «Заслужила».

Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на свое отражение. Она видела строгое, постаревшее лицо, морщины у рта, седые волосы. Глаза, в которых не осталось ничего, кроме пустоты и боли. И вдруг она поняла самую страшную правду.

Чужая кровь. Вся ее жизнь была построена на этом. На страхе перед чужим. Но теперь она смотрела в глаза этому страху и понимала — самая чужая кровь была не в Камиле. Она была в ней самой. В ее сердце, которое ожесточилось и возненавидело. В ее душе, которая стала черной от предрассудков. Она сама стала чужой. Чужой для сына. Для мужа. Для всей деревни. И для самой себя.

Она отвернулась от зеркала. Ей невыносимо было смотреть на свое отражение. Она была монстром. И монстры должны быть одни. В этом была справедливость.

Она потушила свет на кухне и пошла в свою спальню. По дороге она прошла мимо комнаты Умара. Дверь была приоткрыта. Она зашла внутрь и села на его кровать. Она сидела так долго, в полной темноте, и смотрела в окно на звезды. Те самые звезды, под которыми сейчас был ее сын. И мысленно она просила у него прощения. У него и у той девушки, которую она так жестоко обидела.

Но она знала, что ее просьбы никто не услышит. Потому что она была чужая. И ее кровь, кровь ненависти и гордыни, была самой чужой из всех. И это было ее проклятием. Проклятием, которое она выбрала сама.

 

Глава 26

Прошел год.

В доме Ибрагима и Заремы ничего не изменилось. И в то же время все изменилось до неузнаваемости. Стены остались теми же, мебель стояла на своих местах. Но жизнь ушла из этого дома.