— Мы примем эти деньги. Потому что это все, что у нас осталось от сына. И мы будем жить. Просто жить. День за днем.

Он посмотрел на нее, и в его глазах не было ни любви, ни ненависти. Только усталое принятие.

— Вставай. Пойдем, приготовим ужин. Жизнь продолжается. Даже если она пустая.

Зарема медленно поднялась с дивана. Она пошла на кухню, к плите, которую когда-то считала своим царством. Теперь это была просто плита. Место, где готовится еда для двух старых людей, которые когда-то были семьей.

Она взяла кастрюлю, наполнила ее водой. Руки сами помнили движения. Но душа была пуста.

Ибрагим стоял у окна и смотрел на улицу. На тот самый поворот, за которым скрылись их сын и невестка.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Может, оно и к лучшему. Что они уехали. Может, там, вдали от нас, они будут счастливы. И родится у них ребенок. И они не повторят наших ошибок.

Зарема слушала его и понимала, что это самое страшное. Осознание того, что твоего счастья нет и не будет, но где-то есть счастье твоего ребенка, к которому ты не имеешь никакого отношения. Ты лишила себя права быть частью его жизни.

Она поставила кастрюлю на огонь и смотрела, как закипает вода. Пузырьки поднимались со дна, лопались на поверхности. Как ее надежды. Как ее мечты.

— Да, — тихо сказала она. — Может, и к лучшему.

Но в глубине души она знала, что ничего хорошего в этом не было. Была только пустота. И одиночество. И тихий стук сердца, отсчитывающего последние годы жизни, которую она сама же и разрушила.

И они будут жить так. День за днем. Год за годом. В своем большом, чистом, пустом доме. Двое старых людей, связанных общей виной и общим горем. Им оставалось только ждать конца. И надеяться, что в следующей жизни они не повторят тех же ошибок.

Но в этой жизни для них все уже было кончено.

 

Глава 29

Прошло еще три года. Три года, которые Ибрагим и Зарема прожили как в полусне. Дни сливались в одно серое пятно. Они просыпались, ели, выполняли необходимые дела и ложились спать. Они говорили только о бытовом — что купить, что приготовить. О главном — об Умаре — они молчали. Это была запретная тема.

Однажды весенним днем к ним в дом пришла Патимат. Но на этот раз не одна. С ней была ее маленькая внучка, девочка лет трех, с темными кудряшками и большими карими глазами. Девочка робко держалась за подол бабушкиной юбки.

— Заходи, соседка, — безразличным голосом сказала Зарема, пропуская их в дом.

— Это моя внучка, Амина, — с гордостью сказала Патимат, усаживаясь на диван. — Дочка моего старшего сына. Приехали в гости на недельку.

Девочка уставилась на Зарему своими огромными глазами. Зарема смотрела на нее, и в ее душе что-то шевельнулось. Что-то давно забытое, теплое и болезненное.

— Хочешь конфету? — спросила она ребенка, и ее собственный голос прозвучал для нее чужим.

Девочка молча кивнула. Зарема подала ей конфету из вазочки. Маленькая ручка осторожно взяла угощение.

— Спасибо, — прошептала девочка.

— Умница, — машинально сказала Зарема.

Патимат наблюдала за этой сценой, и в ее глазах была жалость.

— Да, детки — это радость, — вздохнула она. — Шум, хлопоты, но ради их улыбок все стоит терпеть. А у вас, Зарема… — она запнулась, поняв, что затронула больную тему.

Зарема опустила голову.

— Да. У нас тихо.

— А Умар… он не пишет? Не звонит?

— Звонит Ибрагиму. Иногда. Говорит, что все хорошо. Работает. — Зарема говорила монотонно, как будто заученный урок.

— А дети у них… есть? — осторожно спросила Патимат.

— Не знаю. Мы не спрашиваем.

Наступила неловкая пауза. Маленькая Амина, доев конфету, подошла к Зареме и потянула ее за рукав.

— Бабушка, а где твой мальчик?

Зарема замерла. Она смотрела на это маленькое личико, на доверчивые глаза, и ком встал у нее в горле.

— У меня… нет мальчика, — с трудом выговорила она.

— Почему? — не унимался ребенок. — У всех бабушек есть мальчики или девочки. У моей бабушки есть папа и дядя.

Зарема не знала, что ответить. Она чувствовала, как слезы подступают к глазам. Она отвернулась.

— Он… он далеко.

— А он приедет к тебе в гости? — продолжала расспрашивать Амина.

— Нет. Не приедет.