Зарема постарела на десять лет. Ее некогда гордая осанка согнулась, волосы стали совершенно седыми. Она по-прежнему вела хозяйство, но делала это молча, механически. Ибрагим уходил на работу рано утром и возвращался поздно. Они почти не разговаривали. Что им было сказать? Все слова уже были сказаны. Осталась только тишина, тяжелая и гулкая, как в склепе.

Однажды к Зареме зашла соседка Патимат, та самая, что когда-то шепталась о ней на базаре. Она принесла немного свежего сыра.

— Вот, Зарема, от нас. Делиться надо, пока живы.

Зарема молча взяла сыр и кивнула. Она хотела, чтобы соседка поскорее ушла. Но Патимат не уходила. Она стояла на пороге и смотрела на Зарему с нескрываемой жалостью.

— Ты знаешь, Зарема, я вчера из города вернулась. Видела там одну девушку. Очень похожую на твою бывшую невестку. На Камилу.

Зарема замерла с миской в руках. Сердце ее екнуло.

— И что? — сухо спросила она, стараясь не выдать волнения.

— Ничего. Шла по улице. Одна. Худая очень, бледная. В глазах пустота. Я сначала не узнала. Потом присмотрелась — она. Твоя Камила.

— Она не моя, — прошептала Зарема, отвернувшись.

— Да, не твоя, — вздохнула Патимат. — Ты сама от нее отказалась. А зря. Добрая она была. Тихая. Вон, Айшат, на которой ты хотела женить Умара, вышла замуж за парня из соседнего села. Уже ребенка ждет. А твой Умар… — она запнулась.

— Что Умар? — резко обернулась Зарема. — Ты что-то слышала?

— Слышала. От дальнего родственника. Он его в Мурманске видел. На том самом судне. Говорит, Умар совсем другим стал. Молчаливый, угрюмый. Ни с кем не дружит. Зарплату пропивает. Будто жизнь его не мила. Будто ждет, когда она закончится.

Зарема закрыла глаза. Перед ней встал образ сына — пьяного, несчастного, одинокого в холодном северном городе. И это она сделала его таким. Она.

Патимат, видя ее страдание, покачала головой.

— Напрасно ты все это затеяла, Зарема. Чужая кровь, своя кровь… Какая разница, если люди любят друг друга? Вот у моей дочери муж татарин. И ничего, живут счастливо. А ты… ты осталась ни с чем. И сына погубила.

Сказав это, она развернулась и ушла. Зарема осталась стоять посреди кухни, сжимая в руках миску с сыром. Слова соседки жгли ее, как огонь.

Вечером, когда Ибрагим вернулся, она не выдержала.

— Ибрагим… Патимат была. Говорит, видела Камилу в городе. Она одна. И Умар… Умар в Мурманске. Пьет.

Ибрагим медленно повесил куртку и повернулся к ней. Его лицо было усталым.

— Я знаю.

— Ты знаешь? И ничего не сделал?

— А что я могу сделать? — его голос был полон безысходности. — Поехать в Мурманск и силой притащить его домой? Он взрослый мужчина. Он сам выбрал свой путь. Вернее, мы его выбрали за него.

Он подошел к окну и посмотрел на пустой двор.

— Ты знаешь, о чем я думаю последнее время? О том, что мы оба виноваты. Ты — своей ненавистью. Я — своим молчанием. И теперь мы пожинаем плоды. Пустой дом. Отсутствие детей. Отсутствие будущего. Мы как два старых дерева, которые медленно умирают, потому что у них нет корней. Потому что они отравили почву вокруг себя.

Зарема слушала его, и ей хотелось кричать от боли. Но она уже не могла плакать. Слезы закончились.

— Что же нам делать? — прошептала она в сотый раз.

— Жить, — ответил Ибрагим. — Просто жить. И нести свой крест. Может, когда-нибудь Аллах смилостивится над нами. А может, и нет.

Наступила ночь. Зарема не могла уснуть. Она встала и пошла в гостиную. Она села в свое кресло у окна и смотрела на дорогу, уходящую в темноту. Ту самую дорогу, по которой год назад ушел ее сын. По которой когда-то приехала Камила.

И тут ее осенило. Осенило с такой силой, что она ахнула.

Она думала, что чужая кровь — это Камила. Русская девушка, пришедшая в их дом. Но теперь она поняла. Чужая кровь — это не та, что течет в венах. Чужая кровь — это та, что льется из разбитых сердец. Это слезы Камилы, которые та пролила в одиночестве. Это водка, которую пьет ее сын, пытаясь заглушить боль. Это молчание, которое стало ее приговором.

Кристина, приняв ислам, став Камилой, пролила за эту семью больше крови — крови душевной, крови сердечной — чем она, Зарема, родная по крови мать. Она боролась, терпела, любила. А Зарема только разрушала. Ненавидела. Отталкивала.

Она, родная по крови, оказалась самой чужой. А та, чужая по рождению, пыталась стать своей. И стала. Стала своей для Умара. Стала частью их семьи. А Зарема ее изгнала.