Патимат, видя муку Заремы, подозвала внучку.

— Амина, иди ко мне. Не мешай старшим разговаривать.

Но девочка уже потеряла к Зареме интерес. Она побежала исследовать гостиную.

— Прости, — тихо сказала Патимат. — Дети, они всегда говорят то, что думают.

— Ничего, — прошептала Зарема, все еще не в силах совладать с собой. — Она права. У всех бабушек есть внуки. А у меня… у меня ничего нет.

Она подняла на Патимат глаза, полные отчаяния.

— Я сама виновата. Я знаю. Но знать и чувствовать — это разные вещи. Каждый день я просыпаюсь и понимаю, что мой дом пуст. Что нет детского смеха. Нет зова «бабушка». И никогда не будет. Потому что я оттолкнула своего сына. Я разрушила его семью. И теперь мне некому передать свою любовь. Некому рассказать сказки. Некому испечь пироги.

Патимат смотрела на нее с сочувствием.

— Может, еще не все потеряно? Может, напишешь им? Попросишь прощения еще раз?

— Поздно, — покачала головой Зарема. — Слишком поздно. Они построили свою жизнь без нас. И мы им не нужны.

В этот момент вернулся Ибрагим. Увидев Патимат с внучкой, он нахмурился, но промолчал. Он кивнул соседке и прошел на кухню.

Патимат, поняв, что визит затянулся, поднялась.

— Ну, нам пора. Спасибо за гостеприимство.

Она позвала Амину, и они ушли. Зарема осталась стоять посреди гостиной. Она слышала, как на кухне Ибрагим включает чайник. Обыденный звук. Звук жизни, которая продолжается без них.

Она подошла к окну и смотрела, как Патимат ведет за ручку свою внучку. Девочка что-то весело рассказывала, подпрыгивая на ходу. А Патимат улыбалась ей.

И Зарема представила себе другую жизнь. Ту, которая могла бы быть. Если бы она приняла Камилу. Если бы не была так жестока. Сейчас у нее могла бы быть своя внучка. Или внук. Она бы водила его за ручку по улице. Слушала бы его смех. Пекла бы для него пироги.

Но этой жизни не было. Была только пустота. И тишина. И горькое осознание того, что самые страшные плоды — это не те, что не уродились, а те, что ты сам отравил своими руками. Своей ненавистью. Своей гордыней.

Ибрагим вышел из кухни с кружкой чая. Он посмотрел на Зарему, стоящую у окна, на ее согбенную спину. Он понял, о чем она думает. Потому что он думал о том же.

— Чай готов, — сказал он просто.

— Я не хочу, — так же просто ответила она.

Они стояли в молчании — он с кружкой в руках, она у окна. Два старых человека. Два одиноких острова в океане своего горя. И мост между ними был разрушен. Как и все остальное в их жизни.

Они пожинали горькие плоды. И эти плоды были их единственным урожаем. Урожаем, которого хватит до конца их дней.

 

Глава 30

Прошло пять лет. Пять долгих, тихих лет в доме Ибрагима и Заремы. Они уже смирились со своей участью — доживать век в одиночестве, изредка получая весточки от сына, который ограничивался короткими звонками отцу и денежными переводами.

Был теплый летний день. Зарема сидела во дворе на скамейке и чистила фасоль для обеда. Ибрагим копался в сарае. Вдруг со стороны улицы послышался шум машины. Редкий гостей в их глухом конце села. Зарема не обратила внимания, пока калитка не скрипнула.

Она подняла глаза и уронила миску с фасолью. Фасоль рассыпалась по земле мелкими белыми камешками.

На пороге стоял Умар. Но не тот Умар, которого она помнила — изможденный, с пустыми глазами. Перед ней был взрослый, уверенный в себе мужчина. В его глазах был покой. И он был не один.

Рядом с ним стояла Камила. Она тоже изменилась. Исчезла та робость, что была в ней раньше. Она смотрела на Зарему спокойно и прямо. А в руках она держала за ручку маленького мальчика. Лет трех. С темными, как у Умара, волосами и большими светлыми, как у Камилы, глазами. Мальчик с любопытством разглядывал двор и прижимался к ноге матери.

Зарема не могла пошевелиться. Она смотрела на ребенка, и все внутри у нее замерло.

Умар первым нарушил молчание.

— Мама. Отец дома?

Зарема лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.

Умар повернулся и крикнул в сторону сарая.

— Отец! Выходи!

Из сарая вышел Ибрагим. Увидев сына, он замер на месте, выронив из рук гаечный ключ. Его глаза перебегали с Умара на Камилу, а потом остановились на мальчике. Они расширились от изумления.

— Сын… — прохрипел он. — Это… это твой?