— Сначала нужно замесить тесто для хлеба. Иди, покажу.

На кухне на столе уже стояла большая деревянная миска с мукой. Зарема молча налила туда воды, добавила соли и быстро, уверенными движениями, начала замешивать.

— Смотри и учись. Движения должны быть сильными, но плавными. Тесто должно дышать.

Она отошла в сторону.

— Теперь твоя очередь.

Камила неуверенно подошла к столу и сунула руки в липкую массу. Тесто было тугим и не слушалось ее слабых пальцев. Она пыталась повторять движения Заремы, но у нее получалась бесформенная, клейкая масса.

— Что ты делаешь? — через пять минут раздраженно сказала Зарема. — Ты его убиваешь, а не месишь! Видно, что белоручка. Никогда в жизни руками не работала.

Она грубо оттолкнула Камилу и сама принялась вымешивать тесто, с силой шлепая им о стол.

— Вот так! Видишь? Эластичное, гладкое. А не сопливая тряпка, как у тебя.

Камила стояла в стороне, вытирая мукой испачканные руки о платье. Унижение жгло ее изнутри. Она чувствовала себя бесполезной, никчемной.

В этот момент на кухню зашел Умар. Он выглядел помятым, видно, тоже плохо спал.

— Доброе утро, — тихо сказал он.

— Какое уж тут доброе, — проворчала Зарема, не глядя на него. — Пока твоя городская принцесса научится хоть чему-то, пройдет год. Если вообще научится.

Умар подошел к Камиле.

— Все в порядке?

— Да, — прошептала она, опустив голову. — Все хорошо.

— Иди, помоги отцу во дворе, — приказала Зарема Умару. — Дров нужно наколоть. А она пусть остается здесь. Еще картошку почистить надо. На этот раз — нормально.

Умар бросил на Камилу полный жалости взгляд, но повиновался и вышел.

Камила снова села на табурет с ведром картошки. Она старалась изо всех сил, счищая тончайший слой кожуры, как требовала Зарема. Руки у нее болели от непривычной работы.

Зарема молча готовила, изредка бросая на нее критические взгляды. Потом она вдруг спросила:

— А родители твои кто? Чем занимаются?

Камила вздрогнула от неожиданности.

— Мама… мама у меня бухгалтер. А папа работает на заводе. Инженером.

— Инженер, — протянула Зарема, и в ее голосе прозвучало презрение. — Значит, руки у вас в роду тоже не для работы. Книжки читать — это да. А реальное дело делать — нет.

— Мои родители хорошие люди! — не выдержала Камила. Ее голос дрогнул от обиды.

— Я не сомневаюсь, — холодно ответила Зарема. — Для своего мира они, наверное, очень хорошие. Но это их мир. А это — наш. И ты здесь чужая.

Она подошла и заглянула в ведро.

— Опять много счищаешь. Говорила же — экономно. Неужели так трудно запомнить?

Она взяла из ведра одну картошку и швырнула ее в мусорное ведро.

— Вот это — отходы. А это — еда. Учись отличать.

В этот момент во двор кто-то зашел. Послышались женские голоса. Зарема выглянула в окно и нахмурилась.

— Соседки пришли. Иди в свою комнату. Чтобы тебя не было видно.

Камила почувствовала, как будто ее ударили по лицу.

— Почему? Я же могу…

— Я сказала — иди! — резко оборвала ее Зарема. — Мне не нужно, чтобы они сейчас тебя видели. Пока не нужно.

Подавив слезы, Камила вышла из кухни и побрела по коридору. Она слышала, как Зарема вышла на крыльцо, и ее голос вдруг стал приветливым и гостеприимным.

— Ассаламу алейкум, соседки! Заходите в дом, прошу вас! Чай приготовила.

Камила зашла в свою комнату, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она слышала, как в доме зазвучали чужие голоса, смех. Они пили чай, ели лепешки, которые испекла Зарема. А она, жена ее сына, пряталась здесь, как преступница. Потому что она была чужая. Позор, который нужно скрывать.

Вечером, когда гости ушли, Умар снова нашел способ прокрасться в ее комнату.

— Я слышал, мама прогнала тебя, когда пришли соседки, — сказал он, садясь рядом. — Мне отец рассказал.

— Она стыдится меня, Умар, — голос Камилы был безжизненным. — Она не хочет, чтобы меня видели. Я для нее как клеймо позора.

— Не думай так, — попытался он ее обнять, но она отстранилась.