Он обнял ее, и они сидели так несколько минут, наслаждаясь скудным утешением от простого прикосновения. Впервые за долгое время они чувствовали себя не жертвами, а союзниками. Командой.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — вдруг сказала Камила. — О том, чтобы у нас был свой маленький дом. Не здесь, в селе, и не в большом городе. А где-нибудь рядом. Чтобы ты мог ходить на работу, а я бы ждала тебя вечером. И мы бы вместе садились ужинать. Без страха, без упреков. Просто вместе.

— Это звучит как рай, — прошептал Умар.

— Для нас это и будет раем, — она улыбнулась сквозь слезы.

Вдруг в коридоре послышались шаги. Они замерли. Шаги прошли мимо их двери и удалились. Это был, наверное, Ибрагим.

— Мне нужно идти, — с сожалением сказал Умар. — Если мать узнает, что я здесь, это будет конец.

Он встал. Его силуэт в темноте казался таким хрупким.

— Я поговорю с отцом. Обещаю.

Он наклонился и быстро поцеловал ее в лоб. Потом, как тень, выскользнул из комнаты.

Камила осталась одна. Но на этот раз ей было не так одиноко. У нее был план. Хотя бы призрачный. И была вера в то, что их любовь сильнее этих каменных стен. Сильнее ненависти свекрови. Сильнее шепота за спиной.

Она легла и закрыла глаза, представляя тот маленький дом, о котором они мечтали. С синим ставнем и дымом из трубы. Это видение согревало ее изнутри и давало силы дожить до следующего дня.

 

Глава 13

На следующее утро Умар ушел на работу раньше обычного. Он выглядел сосредоточенным и решительным. Перед уходом он шепнул Камиле в коридоре — я поговорю с отцом сегодня же. Дай только ему с утра в делах разобраться.

Камила весь день ходила как на иголках. Она выполняла свою обычную работу — мыла полы, помогала Зареме готовить обед, но мысли ее были далеко. Она ловила на себе взгляд Ибрагима, который казался ей более задумчивым, чем обычно.

После обеда Зарема ушла к соседке — помочь с шитьем свадебного платья для чьей-то дочери. Камила осталась одна на кухне, доделывая посуду. Вдруг в дверях появился Ибрагим.

— Дочка, — сказал он тихо. — Умар поговорил со мной. Мы можем побеседовать?

Сердце Камилы заколотилось. Она кивнула, вытерла руки о фартук и последовала за ним в гостиную. Ибрагим сел в свое кресло у окна, Камила робко устроилась на краешке дивана.

— Умар говорит, что тебе здесь очень тяжело, — начал Ибрагим, глядя куда-то в пространство.

— Да, — прошептала Камила. — Я стараюсь, я правда стараюсь, но… но я не знаю, что еще сделать, чтобы ваша жена… чтобы Зарема-ханум… приняла меня.

Ибрагим тяжело вздохнул. Он долго молчал, глядя на свои грубые, исцарапанные руки.

— Зарема… она не злая женщина. Она просто… очень боится.

— Чего? — тихо спросила Камила.

— Потерять сына. Потерять нашу семью. Такой, какой она была всегда. Ты для нее — как ветер с чужой стороны. Ветер, который может унести ее сына прочь. В другой мир, который она не понимает и не принимает.

— Но я же не уношу его! — воскликнула Камила, и в ее голосе прозвучала боль. — Я люблю его! Я хочу быть частью этой семьи! Я сменила веру, имя, я учусь готовить вашу еду, носить платок… Что еще я могу сделать?

— Ничего, — покачал головой Ибрагим. — Ты не можешь сменить кровь. А для нее это главное. Кровь и род. Она выросла в этих горах. Ее мать, ее бабушка… все выходили замуж только за своих. И дети женились только на своих. Для нее это закон. Закон, который нельзя нарушать.

— А любовь? — с надеждой в голосе спросила Камила. — Разве любовь не важнее древних законов?

Ибрагим посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула глубокая, старинная печаль.

— Любовь… любовь важна. Но для таких, как Зарема, любовь к своему роду, к своим традициям — сильнее. Сильнее личного счастья. Она верит, что если Умар останется с тобой, он потеряет связь с предками. Он станет чужим для своего народа. И это для нее хуже смерти.

Камила опустила голову. Слова Ибрагима звучали как приговор.

— Значит, выхода нет? Мы обречены?

— Я не знаю, дочка, — честно признался Ибрагим. — Я говорил с ней. Много раз. Говорил, что Умар взрослый человек, что он имеет право на свой выбор. Что ты хорошая девушка, стараешься. Но она не слушает. Она говорит, что я слишком мягкий. Что я порчу сына. Что если мы примем тебя, мы предадим память наших отцов.

Он замолчал, потом добавил тише:

— Иногда я слышу, как ты плачешь ночью. И мне становится тяжело. Потому что я не могу помочь. Потому что в этом доме слово Заремы — закон.