— Я писала и звонила ему несколько раз, но он не брал телефон. И в этот момент... пришло сообщение. Я думала, это он. Что он на совещании и решила ответить сообщением, а не перезванивать. Я даже не посмотрела на дисплей, когда смахивала экран… А там…там было фото. Почти обнаженное... Развратная поза. А следом текст: «Разрешаю сделать со мной всё то же, что ты делал со мной тогда». Я сразу узнала девушку — его бывшую.

Марина закрывает руками глаза, и её начинает трясти.

— Это была та самая... та, ради которой он чуть не женился до меня. Дочь его партнёра. А я... я никогда не соответствовала его семье. Никогда не была ровней. Девочка из детдома, которая не знает семьи. С неизвестными генами. Для него я была точно экзотический фрукт, вот он и обратил на меня внимание, но его место всегда было с ней, — её голос срывается на шепот. — У меня тут же отошли воды. Роды были стремительными. Катя родилась семимесячной...

Она замолкает, начиная беззвучно плакать. Я беру её холодные руки в свои и немного растираю их.

— Врачи не давали шансов. В лучшем случае - инвалидность. А он…он…так и не пришел. Он даже не позвонил мне, когда я лежала под капельницами, молясь только о том, чтобы моя малышка выкарабкалась. На второй день медсестра проговорилась, что в графе «Решение о продлении интенсивной терапии» стояла галочка «Прекратить». И его роспись... «Отключить от ИВЛ»…

Теперь я понимаю её ужас. Понимаю, почему она скрывалась все эти годы. Ничего не рассказывала о муже. О своем прошлом. Какая мать сможет доверить ребёнка мужчине, который подписал такой документ?

— Он не нашел времени на то, чтобы заглянуть ко мне в палату, когда я была без сил, почти в бессознательном состоянии. Низкий гемоглобин, давление, боли, но нашел время поставить подпись на документах, которые не оставляли моей девочке шансов. Понимаешь, Алин?

Она закрывает лицо руками, и больше уже не сдерживается. А у меня в голове никак не ложится образ того мужчины, которого я видела и того, о чем говорит подруга. И странные слова Тимура о захоронении заживо. К чему они?

— Ты…не сказала ему, что Катя выжила? — догадка срывается с моих губ.

— Что я должна была сказать? — её голос полон горечи. — «Извини, дочь, которую ты приказал умертвить, выжила»? Та самая медсестра помогла мне оформить документы. Фактически она подменила ребенка, и по документам я ращу чужую девочку. Если бы Тимур и стал копаться, то по документам наш ребенок умер. За день до меня в этой же больнице рожала восемнадцатилетняя девушка. Она не вела образцовый образ жизни, поэтому ребенок умер еще в утробе. И тоже на седьмом месяце. Вот мы с той медсестрой и провернули это дело. Мне не нужно было от него ничего. я забрала только самое важное и ушла, подав документы на развод и написав ему записку, чтобы он не мучил меня больше и дал развод. Адвокат все передал и он…подписал.

Между нами повисает неловкое молчание. Она всхлипывает.

— Ты…осуждаешь меня? — тихо срывается вопрос с ее губ.

— Нет.

— У него деньги, связи! Он бы отнял её у меня! И я…я не стала мешать им. Просто ушла с малышкой, которой не давали шансов.

— Он сказал, что его похоронили заживо. Как-то…странно все это.

— Он... даже не пытался найти нас все эти годы! С его связями - это было бы легко сделать.

Марина смотрит на меня полными надежды глазами, ища поддержки. Впервые за всю нашу дружбу я вижу в них девочку из детдома, которая до сих пор боится, что у неё отнимут самое дорогое.

— Я не осуждаю тебя, — говорю я твёрдо. — Ты сделала то, что считала нужным, чтобы защитить дочь. В первую очередь ты мама. Это твое право.

Она слабо улыбается, вытирая слёзы.

— Спасибо, что ты есть, Алин. Без тебя я бы...

Она не успевает договорить. Нас прерывает звонок в дверь. Он повторяется снова и снова. Словно кто-то не может подождать.

Марина вскакивает, её лицо белеет.

— Это он... — едва слышно произносит. — Что теперь будет?

Тишина в собственной квартире оглушает. Я медленно обхожу единственную комнату, и каждый сантиметр горько бьет по памяти. Вот диван. Тот самый. Тот, на котором…

Одергиваю себя, чтобы не вспоминать.

Смещаю взгляд чуть в сторону и замечаю осколок торшера на полу — тот самый, что я разбила шваброй в приступе ярости.

Пустота звенит в ушах, смешиваясь с эхом недавних скандалов. Только сейчас понимаю, как давно это было.

Юридически я выиграла. Алексей подписал все бумаги, испуганный перспективой военного трибунала. Но почему-то вместо облегчения я чувствую такую опустошенность?

Подхожу к окну, смотрю на серый двор. Свобода кажется странной и неудобной, как новое платье, сшитое не по мерке.

Впервые не знаю, что делать дальше.