— Со мной все в порядке, — улыбаюсь, чувствуя, как по спине бегут мурашки от волнения. Я беру его большую, сильную руку — руку, которая держала оружие, ломала чужую подлую игру и так бережно касалась меня — и прижимаю ее ладонью к своему еще плоскому животу. — С нами. Нас теперь… трое.

Он замирает. Кажется, даже дыхание его остановилось. Его пальцы слегка сжимаются на ткани моей кофты. Смотрит то мне в глаза, ища подтверждения, то на свою руку, лежащую на мне, словно пытаясь через прикосновение ощутить реальность происходящего. Его «железное» майорское лицо совершает странное, почти неуловимое движение — губы чуть дрогнули, брови поползли вверх, стирая привычную суровую складку между ними. И затем оно медленно-медленно озаряется такой счастливой, такой чистой и беззащитной улыбкой, какой я у него еще не видела.

Он не издает ни звука. Не кричит «Ура!», не задает вопросов. Он усаживает меня к себе на колени, и я прячу лицо у него в шее. Я чувствую, как напряжены его плечи, как бьется его сердце — часто-часто, выстукивая непривычный, взволнованный ритм.

— Это… — он говорит прямо в мое ухо, горячо и сдавленно, и я чувствую, как он целует меня в волосы, — это лучшее из всех моих заданий. Самое главное.

Я закрываю глаза, прижимаюсь к его груди, вдыхаю знакомый запах его кожи, крахмала и чего-то неуловимо своего, домашнего, и чувствую легкое, пока еще призрачное, но уже такое реальное тепло внутри. Тихую пульсацию новой жизни.

— Я люблю тебя, детка. Люблю.

Он начинает целовать меня, но не отрывает руку от живота.

— И я люблю тебя, Демид. Очень.

Он снова притягивает меня к себе, и на этот раз его объятие другое — не сдерживающее бури эмоций, а нежное, оберегающее.

Моя новая жизнь не просто началась. Она только набирает обороты. Самый важный и долгожданный проект, самый главный маршрут нашего с ним пути — он только начинается. И я знаю, что мы пройдем его вместе. Как и все, что ждет нас впереди.

Демид

В холле роддома немного шумно. Кого-то забирают, фотографируют. А я только сильнее сжимаю у основания букет. Не думал, что буду так волноваться. Я — человек, прошедший горячие точки, сейчас стою в роддоме, жду жену и сына.

Я все еще помню ту ночь. Я шел тогда, чтобы найти доказательства измены своего гнилого подчиненного Курсакова. Дело было не только в служебном долге. Во мне кипела ярость: я ненавижу тех, кто обижает слабых. О его похождениях знала вся часть. А для меня семья — прежде всего опора, та часть жизни, которая заставляет тебя возвращаться домой, ради которой не жалко умереть. А он просто стер эти понятия. Тогда я не знал, что моя жизнь разделится на «до» и «после».

«До» — это казарменная тишина моей квартиры, служба, заменявшая все, и холодная уверенность, что так и будет до конца. «После» — это она. Алина.

Я не знал тогда, что иду не наводить порядок. Я шел навстречу своей судьбе. Навстречу этой девчонке, которая не побоялась пшикнуть на меня перцовым баллончиком, рассыпать блестки на мою форму, разбить вдребезги все мои железные принципы и поселиться в моей душе навсегда.

Дверь открывается, и я вижу ее. Свою Алину. Уставшую, бледную, но невероятно красивую. Она сияет изнутри таким счастьем, перед которым меркнет все на свете.

— Поздравляю, папа, — улыбается медсестра, протягивая мне синее одеяло. — Держите своего богатыря.

Я опускаю взгляд на конверт в своих руках. Наш сын. Его крошечное личико сморщено, кулачки сжаты. Он такой маленький, что кажется, его можно нечаянно сломать. Но в этом хрупком теле — моя целая вселенная.

Я протягиваю руку, касаюсь его щечки мизинцем. Кожа нежная, как лепесток. Он шевелится во сне, и мое сердце сжимается от щемящего, незнакомого чувства. Это страх. Страх не справиться, не защитить, не быть достаточно хорошим. И одновременно — самая мощная, всепоглощающая любовь, которую я когда-либо испытывал.

— Спасибо тебе, — обращаюсь уже к жене, которая утирает слезы.

Подхожу чуть ближе к ней, обнимаю ее осторожно, боюсь сделать больно.

— Как ты? — глухо спрашиваю, целуя ее в висок.

— Счастливая, — шепчет она в ответ, прижимаясь ко мне. — Поехали домой.

— Поехали.

Она кивает, и в ее глазах я вижу полное доверие. Такое же, как тогда, когда она решила поверить мне, несмотря на все интриги и фотографии.

Машину я веду осторожнее, чем когда-либо. Каждая кочка на дороге кажется мне Эверестом. Я смотрю в зеркало заднего вида на Алину, на рядом с ней черную люльку. Она не сводит глаз с сына, и на ее лице — то самое выражение нежности, которое заставляет что-то таять глубоко внутри меня.