Мысли путаются, сердце продолжает бешено колотиться. Он обманул меня. Использовал. Но… он же и спас. Дважды. И сейчас он здесь, еще и с цветами. Не с документами, не с угрозами, а с белыми розами, которые так не вяжутся с его суровым обликом.

— Ладно, — выдыхаю и иду в прихожую. — Ладно. Я выйду. Узнаю, что ему нужно. И скажу, чтобы передвинул свой танк.

— Вот это настрой! — одобрительно кивает Марина. — Только давай без швабр на этот раз. Хотя… нет, бери швабру. Она безопаснее перцового баллончика.

Смотрю на подругу, которая едва смех сдерживает.

Ладно. В чем-то она права. Швабра и вправду безопаснее, но… в последнее время в моих руках все превращается в оружие.

Я набрасываю себе на плечи куртку и выбегаю на улицу. Вечерний воздух моментально бьет в лицо, заставляя поежиться. Он все так же стоит там, на своем посту. Его взгляд встречается с моим. В его глазах нет ни насмешки, ни холодной расчетливости. В них какое-то странное, непривычное для него выражение — сосредоточенности и серьезности, смешанное с… неуверенностью?

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаясь в паре метров от него. Между нами повисает напряженное молчание.

— Гражданка Одинцова, — хрипло произносит он. Его голос по-прежнему звучит низко и твердо, но в нем нет привычного приказа. — Мне нужно с вами поговорить.

Молча вздыхаю, стараясь не показывать, как сильно это его “гражданка Одинцова” режет слух. Звучит это не как обращение, а как… не знаю точно, как именно это звучит, но так точно не обращаются, когда хотят извиниться. Как будто он до сих пор видит перед собой не живого человека, а дело, подлежащее разрешению.

Я молчу, сжимая руки в кулаки внутри карманов куртки. Готовая к обороне. Всегда готовая к обороне. Интересно, в какой момент эта черта у меня появилась? До замужества я никогда не задумывалась над объяснениями, а когда вышла замуж за Лешу, то он почти всегда спрашивал где я, что делаю, с кем нахожусь. И если раньше я все списывала на волнение, усталость, даже ревность, то сейчас я понимаю, что это всего лишь был банальный контроль.

Он делает шаг вперед, и инстинктивно я отступаю на шаг назад. Его лицо, освещенное тусклым светом дворового фонаря, кажется еще более резким. Он замечает мое движение и останавливается.

— Я принес вам это, — он протягивает букет. Белые розы, крупные, идеальной формы, кажутся абсолютно инородным предметом в его сильной руке. — В знак извинений.

Я смотрю на цветы, потом на него. В голове стучит одна мысль: «Тактика. Это всего лишь тактика».

— За что извиняться, товарищ майор? — мой голос звучит холодно и отстраненно, я даже сама удивляюсь этому. — Вы блестяще провели свою операцию. Достигли всех целей. Я получила то, что хотела. Тут скорее я должна быть вам благодарна, а не вы мне.

Он едва заметно морщится, делая небольшой шаг ко мне, но при этом не нарушая личного пространства.

— Вам не стоит разговаривать со мной, как с начальником штаба, отчитывающимся о выполнении боевой задачи.

— А как же мне с вами говорить? — вырывается у меня, и в голосе прорывается та самая обида, которую я пыталась задавить. — Я ведь для вас так и осталась «гражданкой Одинцовой». Удобным инструментом в ваших руках. Вы использовали мою боль, мой испуг, мое унижение… Вы смотрели, как он тычет мне в лицо эту справку, и ничего не говорили! Вы дали ему унизить меня, чтобы он почувствовал себя увереннее и совершил ошибку! Разве это не так?

Он слушает, не перебивая, пока я высказываю обиду. Понимаю, глупо, он ничего мне не обещал, и вообще не обязан был помогать, но в груди почему-то все равно жжет.

— Да. Все так.

От его признания становится еще больнее. Где-то в глубине души я ждала оправданий, отрицаний, но не этой солдатской прямоты, к которой я не привыкла.

— Но это была не вся правда, — продолжает он. Его голос теряет официальные нотки, в нем появляется какая-то новая, непривычная хрипотца. — Да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. Есть разница. Я видел, как он на вас смотрит. Как говорит с вами. Я видел синяки. И я понял, что просто помочь вам написать заявление — значит оставить вас один на один с ним и его связями. Мне нужно было не просто наказать его. Мне нужно было полностью его обезоружить. Чтобы он больше никогда не смог к вам подойти и не начал вновь угрожать.

Он делает паузу, его взгляд становится настолько пронзительным, что мне хочется отвернуться.

— Но я не учел одного. Я не учел, что вы… что вы будете смотреть на меня потом так, как будто я нанес вам удар хуже, чем он.

В его словах нет ни капли оправдания. Есть лишь констатация ошибки в расчетах. Тактической ошибки.

— И что теперь? — спрашиваю я, все еще не двигаясь с места. — Вы исправили ошибку? Привезли цветы в качестве… извинений? Чтобы сгладить неприятную ситуацию?

— Нет, — он качает головой. — Я… я хочу начать все сначала.