— Я не хочу, чтобы ты облегчала мне что-то, — сказал он вдруг.

Я вздрогнула.

— Я что, вслух это произнесла?

— Нет. Но ты сейчас смотришь именно так.

Вот это меня уже почти сломало.

Не лаской.

Не виной.

Тем, насколько внимательно он начал меня читать.

Слишком поздно.

Слишком хорошо.

— Тогда смотрите хуже, — сказала я.

— Не могу.

Ответ прозвучал сразу.

Живой.

Мужской.

Без защиты.

И от этого воздух между нами дрогнул так, будто где-то в глубине дома треснул лед.

Я отвернулась первой.

Сделала шаг к двери.

Он не удержал.

Не схватил.

Только тихо спросил в спину:

— Что мне делать, Элина?

Я остановилась.

И только потому, что этот вопрос прозвучал не от лорда, не от мужа, не от мужчины, привыкшего брать. А от человека, который действительно дошел до края своего незнания.

— Быть рядом, — сказала я, не оборачиваясь. — Но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

После этого я вышла.

В коридоре было чуть прохладнее.

Чище.

Слабее пахло дымом.

Я дошла до окна, оперлась ладонью о подоконник и только там позволила себе закрыть глаза.

Быть рядом, но так, чтобы мне не пришлось за это платить собой.

Наверное, это и была вся суть того, что я теперь могла от него принять.

Не больше.

Пока — не больше.

Ночь тянулась медленно.

Девочка спала.

Старик в правом крыле дышал легче.

У женщины Яра наконец перестали ледянеть руки.

Дарек ругался тише обычного.

Значит, шел на поправку.

Ближе к рассвету люди начали стихать.

Не здороветь.

Просто переставали балансировать на самом краю.

Я сидела у очага в пустой комнате рядом с кухней, когда туда вошел Рейнар.

Беззвучно.

Как вошел бы человек, который уже понял цену каждого лишнего звука в доме с больными.

— Можно? — спросил он.

Вот еще одно новое слово.

Я кивнула.

Он сел напротив, с другой стороны огня.

Между нами потрескивали поленья.

Пламя било в кирпич, рисуя на стенах живые отблески. За дверью глухо шла жизнь лечебницы, но здесь, у очага, на несколько минут стало почти тихо.

Не мирно.

Просто тихо.

— Я всегда думал, — сказал он, глядя в огонь, — что если наступит тяжелый час, я сумею быть рядом правильно.

Я слушала.

— А оказалось, что тяжелый час у тебя был задолго до этой лихорадки. Просто я его не увидел.

Я медленно выдохнула.

Смотрела тоже в огонь.

Потому что смотреть на него сейчас было опасно.

— Это не делает вас чудовищем, — сказала я.

Он перевел взгляд на меня.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Я чуть пожала плечами. — Это просто правда. Чудовища бьют намеренно. А вы… слишком долго были слепы.

— Иногда мне кажется, что это хуже.

Я покачала головой.

— Нет. Просто больнее в осознании.

Он молчал.

Потом вдруг спросил:

— Ты когда-нибудь была счастлива со мной?

Вопрос ударил так тихо, что сначала я даже не поняла, как глубоко.

Я долго не отвечала.

Потому что воспоминание пришло сразу.

Не о свадьбе.

Не о холодном столичном доме.

О каком-то зимнем вечере в первый месяц брака, когда мы ехали вдвоем через заснеженный парк, и он, думая о чем-то своем, вдруг накинул мне на колени край своего плаща, даже не посмотрев, заметила ли я. Это была такая мелочь. Такая нелепая, почти ничего не значащая мужская забота.

А я потом две недели жила ею, как теплом.

— Да, — сказала я наконец. — Иногда.

Он закрыл глаза.

Будто мой ответ оказался тяжелее, чем если бы я сказала “нет”.

— Прости.

Я устало усмехнулась.

— Опять?

— За то, что этих “иногда” было так мало.

Я ничего не ответила.

Потому что в горле стоял слишком плотный ком.

Огонь треснул.

За дверью прошел кто-то из людей Кайра.

Жизнь снова напомнила, что мы не вдвоем в мире, а всего лишь в маленькой передышке посреди зимы.

Рейнар поднялся первым.

— Тебе нужно поспать хотя бы час.

— А вам?

— Потом.

Я посмотрела на него.